Хозяйка Мельцер-хауса

 – Кто это сказал?

Сторож Грубер пожал плечами.

– Я не знаю. Так уж получилось. Да ты не принимай это близко к сердцу.

Ханна перевезла свою тележку через ворота и, поразмыслив, решила, что это могли быть только женщины, работающие на фабрике. Ну не пленные же, они не знали немецкий настолько хорошо, чтобы придумать такое злобное прозвище. Как будто она была такой же грубой и несуразной, как репа!

В упаковочной ее уже ждали две женщины, которые сегодня должны были раздавать еду и мыть посуду. Подоспели и двое охранников – в своей форме они выглядели как маленькие мальчики, хотя им было уже семнадцать, то есть на год больше, чем ей.

– Ты сегодня поздно.

– Лучше поздно, чем никогда! – выпалила она.

Пока женщины снимали кастрюлю с тележки и открывали крышку, она растирала озябшие пальцы. По помещению разнесся запах вареного картофеля, сельдерея и репы, и Ханна почувствовала, что все еще голодна. Состояние голода было для нее обычным: она всегда хотела есть, ведь порции, что они получали на вилле, были не бог весть какие.

– Хлеб и правда каменный, – ворчливо сказала одна из женщин. – Чем его резать, топором, что ли?

Они разлили суп по жестяным тарелкам и принялись за хлеб.

Он действительно не был мягким, но все же его можно было разрезать, а потом съесть, обмакнув в суп. Ханна боялась порезаться, поскольку руки у нее дрожали. Следом в помещение вошли пленные, каждый брал себе жестяную миску с супом и ложку, садился на скамейку или ящик и ел.

Ханна почувствовала его взгляд на свой спине. Это было острое ощущение, как будто кто-то прикасался к ней раскаленным железом. Она с трудом заставила себя продолжить работу, нарезала весь хлеб, положила его в плетеную корзинку и только потом повернулась.

Это был он, Григорий… Он сидел на ящике и уплетал айнтопф, не глядя на нее, но она знала, что все его внимание принадлежит ей одной. Однажды он сказал ей, что не должен смотреть на нее, когда рядом другие: его глаза выдавали его.

Она обошла всех с корзинкой для хлеба, каждый брал по кусочку, благодарил и продолжал есть. Григорий медленно потянулся к корзине, и когда он достал свой ломтик, его рука коснулась ее руки. Словно молния пронзила ее от этого жеста, а волосы будто встали дыбом. Как могло случиться, что одно лишь мимолетное касание так действовало на нее? Может быть, он был магом? Может, околдовал ее, да так, что она теперь целиком и полностью принадлежала ему? Без остатка, с руками и ногами, до мозга костей? Ах, если бы это было так!

В неотапливаемом помещении было холодно, можно было видеть в воздухе пар от собственного дыхания, а окна вчера покрылись инеем.

Мужчины, тем не менее, не торопились, они наслаждались отдыхом и горячей едой, тщательно пережевывая, вытирая хлебом остатки супа в тарелках.