Хозяйка Мельцер-хауса

Конечно, здесь, в империи, можно не бояться разрухи, но вот голода и холода…

– В бедных кварталах свирепствуют брюшной тиф, дизентерия, чахотка. Люди пухнут от голода… А сколько младенцев, детей, стариков умерло этой зимой. И мы почти ничего не можем сделать. Картофель сгнил на корню, и здесь, на вилле, мы едим репу и консервированные овощи из банок. По продуктовым карточкам дают все меньше и меньше, а те, у кого нет денег, не могут купить даже самое необходимое.

Она прикусила губу, ей не хотелось плакаться – она знала, что Пауль пережил более страшные вещи. Пока он не упомянул об этом ни словом, радость от того, что они снова вместе, переполняла его.

Рано утром Пауль пробрался в супружескую спальню тихо, как вор, потому что не хотел нарушать ее сон. О, как она ругала его. Целых два часа их драгоценного свидания она просто проспала, хотя и рядом с ним, в его объятиях, но все же бессознательно, не имея возможности ласкать его, ощущать дорогое, любимое тело, дышать вместе с ним, слиться с ним в одно целое. Зато потом, когда Августа ушла в бельевую за скатертью, они с лихвой наверстали упущенное.

Августа включила специальную печь и наполнила ванну горячей водой. Пауль не успокоился до тех пор, пока Мари не залезла к нему в теплую мыльную воду в чем мать родила. Они творили там разные «чудеса», неприличные даже для супружеской четы. Только сердитый стук хозяина дома смог прервать купание супругов. Они сидели и плескались в ванне, как застигнутые врасплох дети, и глупо хихикали.

– Да, папа. Сейчас же придем!

Завтрак превратился в чудесный праздник воссоединения, папа и мама обнимали сына, и только Лиза, которая, рыдая, бросилась ему в объятия, позже спросила, уж не привез ли Пауль из Франции новые банные ритуалы, ведь как известно, нравы у французов свободные.

Но Пауль был слишком занят, чтобы сердиться на колкость, поскольку его вниманием – и коленями – целиком и полностью завладели дети.

Звонок Гертруды Бройер положил конец веселому семейному застолью, и Пауль с Мари поняли, что теперь им не миновать еще одной встречи.

Возможно, именно поэтому теперь, когда они шли по улицам города, Мари говорила ему только о плохом, вместо того чтобы набраться смелости и показать ему, что жизнь в Аугсбурге продолжается, несмотря на войну и голод.

– Кажется, трамвай больше не ходит? – заметил он, глядя на осиротелые рельсы, которые давно до блеска не полировали трамвайные колеса.

– Ходит, только редко. Иногда у нас нет электричества даже на вилле, но это же не навсегда. Несколько недель назад на Максимилианштрассе прошли марши социалистов. К счастью, до беспорядков, как в других местах, дело не дошло.

Пауль считал, что беспорядки представляют серьезную опасность для них всех.