Конец сказки

Вон там даже капище еще было. Волхв иногда по бережку бродил, в воду уши совал зачем-то. Харчок тогда малой совсем был, толком не помнил ничего, но это вот засело в памяти.

Вечером Харчок все так же мрачно сидел у большого костра. Все плясали и пили медовуху, молодцы бегали за девками – а он был насуплен и сердит. Думал о том, какие худые времена настали.

Зато наутро он, кряхтя и сопя, проснулся самым первым. Опять спустил с печи босые ноги, пожевал вчерашней каши окостеневшими деснами и пошел в сени.

В поле надо, землицу проверять. Может, довольно уже прогрелась.

Вряд ли, конечно. Березень только вчера начался – кто же в этакое время в поле выходит? Но чем черт не шутит.

В этом году весна ведь очень рано пришла. Уже тепло совсем, привольно, хотя по всем канонам зиме еще три седмицы быть положено. А пахать надо. И всегда лучше начать пораньше, чем попозже.

Без пахоты крестьянину не жить – будь он хоть из людей, хоть из смердов, хоть из рядовичей, хоть из холопов. Старый Харчок всю жизнь был изорником, всю жизнь землю ковырял – за сохой и помрет, видно. Жену тоже себе взял работящую, из сирот монастырских.

Приволокши на ниву тяпку, старик с кряхтеньем вскопал небольшую делянку. Жуя сосновую смолку, он стянул порты и уселся прямо голой задницей. Теперь ждать. Если гузно не замерзнет, покуда смолка не побелела – значит, хорошо землица прогрелась. Можно пахать и сеять.

Тихо утром в селе. Умаялись за вчера-то. Весь день праздновали – а что праздновали, сами толком не знают. Нет, не те времена настали, не те.

Сплюнув в ладонь смолку, Харчок внимательно ее осмотрел. Не побелела еще. Но и гузно еще не замерзло, терпит. Надо подождать.

Донесся знакомый звон ботала. Харчок его из тысячи бы узнал – сам на ярмарке выбирал, сам своей Буренке на шею вешал.

Пастух стадо собрал, на пастбище гонит. Тоже рано еще слишком. Снег толком не сошел, какое тут пастбище? Но тоже, видно, соблазнился ранней весной, решил хоть ноги коровушкам размять. И то – всю зиму в стойлах стояли, а то и прямо в избах, с людьми рядом. В сильный-то мороз скотину в коровнике не оставишь, околеет. К себе забирать приходится – хоть и запах, хоть и грязь, да зато надежно.

Опять же и самим теплее.

– Поздорову, Юрок! – махнул пастуху старый изорник.

Тот тоже махнул, но молча. Говорить Юрок не умел, глухим уродился. Мычал только, как его коровы.

Дожевать смолку Харчок все-таки не успел – гузно совсем закоченело. Рано пахать, рано сеять. Еще седмицу ждать, а то и две.

После этого ему сразу стало скучно. Опять на печи сидеть, да по селу шататься. Смотреть, кто чем занят, да у кого что в мисках есть вкусного. За стол деда Харчка всюду приглашали, ибо знали, что если не пригласить, то он потом на весь свет разнесет, какие люди невежественные бывают.

Но скучно ведь. Томно.