Песнь об Ахилле (ЛП)

По какому-то наитию я зачерпнул мази от заражения и нанес ее на торчащий конец древка, чтобы облегчить протаскивание и избежать слишком сильных разрывов. Потом, понемножку, потихоньку я принялся протаскивать стрелу. Прошли, казалось, многие часы, прежде чем и отломанный конец, покрытый кровью, показался наружу. На остатках сознания я прикрыл и забинтовал рану, сделав что-то вроде перевязи через всю грудь.

Позднее Подалирий скажет мне, что я верно, был не в своем уме, делая то, что делал. Резал так медленно и под таким углом — хорошее усилие, сказал он, и конец был бы обломан. Рваные раны и оставшиеся в них щепки были для лекарей проклятием, на подходе были другие раненые с подобными увечьями. Но Махаон, увидевший, как хорошо зажило плечо того парня, без заражения и слишком сильной боли, в следующие разы при ранениях от стрел звал меня, и с видом терпеливого ожидания протягивал мне острый нож.

Странное это было время. Над нами каждый миг висел ужас предстоящей Ахиллу судьбы, а гром войны вокруг становился все отчетливее. Но даже я не мог все время пребывать в страхе. Я слышал, что те, кто живет подле водопада, научаются не слышать его — так же и я научился жить в нарастающем грохоте потока его судьбы. Бежали дни, и он был жив, и я мог провести целый день, ни разу не задумавшись о пророчестве о его смерти. Чудо длилось год, потом два.

И другие, кажется, также ощущали сходное размягчение чувств. Наш лагерь стал чем-то вроде семьи, собиравшейся на ужин у общего огня. Когда всходила луна и по темному небу рассыпались звезды, все собирались вместе: мы с Ахиллом, старый Феникс, женщины, — сперва только Брисеида, а затем и остальные стягивались в круг робко улыбающихся лиц, ободренных тем, как тепло приняли ее. И еще один — юный Автомедон, самый молодой из нас, ему едва минуло семнадцать. Это был тихий юноша, и мы с Ахиллом наблюдали, как взрастали его сила и умения, когда он научился хорошо править норовистыми конями Ахилла, носясь по полю боя быстро, но без излишней суеты.

И для меня, и для Ахилла было приятно собирать собственный кружок людей, разыгрывая из себя взрослых, каковыми мы себя не слишком ощущали, передавая мясо и наливая вино. Когда огонь начинал угасать, мы вытирали губы после еды и предавались слушанию рассказов Феникса. Он подавался вперед на своем сидении, изображая почтительность, и начинал рассказывать. Всполохи огня заостряли его черты, придавали значительности, пророческой глубины, в какую пытаются вникнуть авгуры.

Брисеида тоже рассказывала истории, странные и схожие с грезами — о чародействе, волшебных деяниях богов и о смертных, что бездумно нарушали их волю. Боги были необычны, полулюди, полуживотные — низшие божества крестьян, не из тех великих богов, которым поклонялись в городах.