Песнь об Ахилле (ЛП)

Агамемнон послал соглядатаев выследить жалобщиков — эти люди были схвачены и высечены. На следующее утро несколько сотен людей вообще отказались сражаться. Некоторые отговаривались нездоровьем, некоторые и вовсе ничем не отговаривались. Слух о том прошел повсюду, и еще больше людей внезапно заболели. Они кучей побросали мечи и щиты на помост и окружили агору. Когда Агамемнон попробовал пройти туда, люди встали живой стеной, сплетя руки, и даже не шелохнулись.

Отвергнутый собственной агорой, Агамемнон сперва покраснел, а потом и побагровел лицом. Костяшки его пальцев, сжимающих скипетр, побелели. Когда один из стоящих перед ним плюнул ему под ноги, Агамемнон поднял скипетр и с силой опустил на его голову. Все мы услышали треск ломающейся кости. Человек упал.

Не думаю, что Агамемнон намеревался ударить его столь сильно. Он словно закаменел, не в силах двинуться и уставившись на тело у своих ног. Кто-то откатил тело прочь — половина черепа была смята, такова была сила удара. Новость распространилась со скоростью огня. Многие обнажили кинжалы. Я услышал, как Ахилл что-то пробормотал, а затем отошел от меня куда-то.

На лице Агамемнона постепенно проступало осознание своей ошибки. Он беспечно оставил верных телохранителей позади себя и теперь был в окружении. Помочь ему не могли, даже если бы хотели. Я затаил дыхание, уверенный, что его ждет смерть.

Все в удивлении обернулись на крик. Ахилл стоял на верхушке кучи щитов, сброшенных на помост. Он выглядел героем, лучшим до самых кончиков ногтей — сильный и прекрасный; лицо его было необычайно серьезным.

— Вы гневаетесь, — сказал он.

Это привлекло их внимание. Они гневались. Необычным было то, что полководец признавал за своим войском право это чувствовать.

— Скажите же, что вызвало ваш гнев, — сказал он.

— Мы хотим уйти! — раздались голоса из середины толпы. — Эта война безнадежна!

— Военачальник лгал нам!

После этого возгласа раздалось одобрительное бормотание.

— Уже четыре года! — этот выкрик был самым злобным. Я не мог винить их. Для меня эти годы были облегчением, временем, вырванным из рук несчастливой судьбы. Но для них это было время, украденное у их жен и детей, у их семей и дома.

— Вы вправе задавать такие вопросы, — сказал Ахилл. — Вам кажется, что вас провели — ведь вам обещали победу.

Я видел как лицо Агамемнона словно свело судорогой от ярости. Но он был окружен толпой, он не мог говорить, как не мог и освободиться.

— Скажите же, — проговорил Ахилл, — полагаете ли вы, что Аристос Ахайон станет сражаться в безнадежной войне?

— Нет, — подал голос кто-то.

Ахилл величественно кивнул. — Нет. Я бы не стал, и клянусь в том самой торжественной из клятв. Я здесь, потому что верю в нашу победу. И я останусь до конца.