Правила бунта

У меня больше денег, чем мне когда-либо понадобится. А теперь залезай, пока я не вышел из себя.

Я упрямый. Всегда был упрямым. И подумываю о том, чтобы развернуться и разоблачить его блеф, просто чтобы посмотреть, что он сделает... но потом вспоминаю о Карине наверху, и эгоистичная часть меня, та часть, которая определенно хочет увидеть ее снова, заставляет меня отступить. Я открываю пассажирскую дверь и забираюсь в машину. Ублюдок в костюме тоже садится.

— Ты собираешься рассказать мне, в чем дело?

Он включает передачу и заводит двигатель, отъезжая от академии.

Я подчиняюсь.

Не для того, чтобы дать ему то, что он хочет, а потому, что мне нужно использовать следующие несколько минут, чтобы подумать. У меня в кармане мобильник. Я мог бы попытаться тайно позвонить Паксу или Рэну, но сейчас середина ночи. Рэн, наверное, вырубился. Пакс может и не спит, но будет под кайфом, или пьян, или слушает тяжелый металл. Он в лучшие времена, как известно, плохо отвечает на телефонные звонки и ни за что не ответит мне сейчас. Так что, когда незнакомец вытащит меня из машины, я врежу этому куску дерьма по горлу. Сломаю ему чертов нос. Ударю так сильно, что он одновременно обосрется и обоссытся…

— Что бы ты ни планировал в своей хорошенькой головке... Не делай этого. Это закончится плохо. — Парень бросает на меня пренебрежительный взгляд.

— О. Круто. Тогда я буду работать над развитием Стокгольмского синдрома. Мы с тобой можем жить где-нибудь в бункере. Я буду отсасывать тебе каждое утро. Можешь звать меня Кексик. Я буду звать тебя Солнышко. Я забуду, что ты похитил меня под дулом пистолета, и приму мою новую реальность. Мы купим дом и усыновим пару…

Быстрая и острая.

Я наклоняюсь, прижимая руку к груди, и с удивлением обнаруживаю, что из нее торчит скальпель.

— У тебя довольно поганый рот, не так ли, — замечает незнакомец. Его голос спокойный. Скучающий. Он смотрит в лобовое стекло, не сводя глаз с дороги, пока мы мчимся вниз по горе. Его взгляд скользит по сверкающему стальному орудию, погруженному в мою плоть. — Дай мне знать, когда закончишь с этим. Я одолжил его у друга.

Дрожа от ужаса, я вырываю скальпель из руки, роняю его, и он со стуком падает в пространство между моими ногами.

Аккуратный маленький разрез на моей коже, зажатый между костью и сухожилием, едва достигает сантиметра в длину, но довольно глубокий. Лезвие было чертовски острым. Настолько острым, что рана даже не кровоточит поначалу. Но когда это происходит…

— Вот. — Парень умело проходит поворот, управляя машиной одной гребаной рукой, и предлагает мне полотенце.

Я выхватываю его у него, оборачиваю вокруг руки и шиплю.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

— Слышал о собаках Павлова? — говорит он.

— Павлов работал с собаками.