Профессия – киллер

Получалось, что всегда я выглядел этаким упрямым ослом, которого хозяин, смеясь и терпеливо постегивая прутиком, заставляет помимо его воли идти туда, куда нужно ему, хозяину.

И осел, естественно, идет. Но только спустя некоторое время, а ведь поначалу артачился и орал – представляете? Наверное, как ишаки орут.

В общем, было обидно, тем более, что я не без некоторых оснований считал себя интеллектуалом. Надо вам сказать, что в армии ко мне относились с некоторой настороженностью – вовсе не из-за того, что тесть (ныне бывший) – генерал, а из-за лишней вдумчивости и начитанности.

Даже было прозвище – Профессор, а это определенным образом характеризует, по-моему.

И вот теперь мне предстоял серьезный разговор с Доном – и не только об акции в подъезде, но уже и еще об одном неординарном событии, явившемся следствием первого.

В этот раз я совершенно упустил из виду противоречивость характера своего шефа. А если честно, было не до анализов его выкидонов. Я довольно много перетерпел за прошедшие сутки.

Судите сами: вечером акция, утром пленение и побои, чуть позже – морг и я с кадавром в обнимку. Я просто был уверен, что за все мучения заслужил пусть не шикарный особняк, так хоть кругленькую сумму в твердой валюте.

А потому, когда после моего сообщения о том, что некоторым образом причастен к скоропостижной кончине Максимилиана Берковича, Дон плюхнулся в кресло, издав звук, напоминающий шкворчание на раскаленной сковородке, и глубоко задумался, глядя поверх моей головы, я простодушно предположил, что он прикидывает, какую сумму выложить мне в качестве премии.

Еще я подумал, что правильно не послушался совета, который мне дали в комнате за портьерой, и все рассказал шефу: он умный, прозорливый и в два счета сообразит, что делать дальше.

Только вот про вербовку я не сказал ничего, хотя поначалу намеревался. Даже и не знаю, что меня удержало и не позволило откровенничать до конца…

Дон вдруг перестал думать, опустил глаза и внимательно посмотрел на меря. Я бы сказал: с удивлением посмотрел, как будто в первый раз увидел.

– Ну и что, по-твоему, я теперь должен делать? – произнес он скучным до невозможности голосом.

Я насторожился: ничего хорошего такое начало не предвещало. Он продолжал внимательно смотреть на меня – так, как, мне кажется, смотрят на малолетнего преступника, которого за содеянное надо бы расстрелять, а нельзя – возраст не позволяет.

– Дон, ты чего? Ты же сам неоднократно говорил, что он тебе как кость в горле! Ты же теперь поднимаешься, круто поднимаешься…

Я старался говорить веско, растягивая слова, придавая интонации нотки разочарования, горечи, как человек, который сделал другому что-то неизмеримо хорошее и вдруг обнаружил, что за это ему отвечают черной неблагодарностью.