След лисицы на камнях

Что-то скрывали и Григорий, и Надежда, и Татьяна Маркелова, и даже старуха Нина Худякова, – все они то ли умалчивали о чем-то, то ли сознательно водили его за нос, и в лунном свете сонному Илюшину представился хоровод людей в масках, танцующих вокруг него на поляне. Между ними мелькал рыжий лисий хвост, то пропадая, то приближаясь, но так, что и не разглядеть толком. Где-то в стороне стоял растерянный несчастный Красильщиков – единственный, кто, похоже, говорил правду.

Мог ли он убить Бакшаеву второй раз?

Теперь, когда Илюшина не отвлекали дружные голоса, твердящие на разные лады, что дорогой Андрей Михайлович человек хороший, но с прошлого года не в себе, и верить ему не надо, не надо ему верить, а надо только нам, ты нас слушай, милый, мы тебе всю правду скажем как на духу, – теперь он ясно видел, что Красильщиков не более сумасшедший, чем они с Сергеем.

Более того, он куда меньше склонен к безумию, чем, допустим, сам Илюшин, – в силу некоей счастливой заурядности характера, позволяющей людям подобного склада избегать ловушек, расставленных болезненно ярким воображением. Ни при каких условиях он не мог убить Веру Бакшаеву второй раз, забыть об этом и нанять сыщиков для расследования собственного преступления.

Что бы сказал об этом Сергей?

Психолог доморощенный, вот что сказал бы Бабкин. Вопрос помешательства Красильщикова – не твоя компетенция. Разве мало мы знали психов, выглядевших как нормальные, даже больше скажу, хорошие люди? О которых после становилось известно, что рагу у них в холодильнике приготовлено не из кролика, а из соседа?

О’кей, согласился Макар, не сбрасываем со счетов Красильщикова.

Однако пока он единственный, кого мы ни разу не поймали на лжи.

Мысль о лжи вызвала в нем слабую тень воспоминания; одна упавшая костяшка домино повлекла падение другой, и Макар внезапно вспомнил, что снилось ему за секунду до пробуждения.

Снилась ему Камышовка, искаженная, как это всегда бывает, преломляющей линзой сна. Он шел по длинному деревенскому дому и половицы скрипели под ногами, а внизу сновали непонятные существа – то ли мыши, то ли белки; нет, все-таки белки, и в этом-то и заключалась странность: отчего же лесной зверь живет в подполе? В соседней комнате, куда он шагнул в поисках хозяев, оказалось кладбище.

Под ногами по-прежнему что-то скрипело, могилы вырастали одна за другой, словно объемные картинки в книжке-раскладушке, и возле одной такой картинки он встал, пытаясь разобрать эпитафию. Четыре строки были выбиты на надгробной плите. Смысл прочитанного ускользал, – точно льдинка, которую он сжимал в кулаке, таяла и приходилось ловить ее снова.