След лисицы на камнях

В какой-то момент ему удалось сконцентрироваться и перебросить непонятные слова на другой берег, за пределы сновидения, и в ту же секунду, словно он был соединен с ними неразрывной нитью, его самого выдернуло из сна.

Кладбище, сказал себе окончательно проснувшийся Илюшин. Эпитафия. Река.

Затем вспомнил, как надо работать со снами, и потянулся за тетрадью. Торопливо застрочил: дом, скрип, подпол, белки, могила…

И вдруг ясно понял, что именно все это время ускользало от его внимания.

Утром повсюду лежал снег. Деревня, выглядевшая накануне жалкой замарашкой, преобразилась и засияла.

– Отфотошопили нашу Камышовку, – сказал Бабкин, спустившись утром на кухню. – Кстати, находка для логопеда. Слушай: «Шла Саша по шоссе и фотошопила Камышовку». Дарю! Можешь передать какому-нибудь шепелявому другу. Хотя откуда у тебя друзья…

Илюшин уже стоял в дверях.

– Ты куда это? – удивился Бабкин.

– Потом, Серега, все потом! Завтракай, а я к Капитолине.

– Я тут подумал: что, если труп у Григория в прицепе? – крикнул вслед ему Сергей. – Мумифицированный! Он ведь охотник, мог и чучело набить из Бакшаевой!

Илюшин только махнул рукой, и прекрасная версия, которой Бабкин надеялся сразить друга наповал, ушла в молоко.

Макар шел, подпрыгивая от нетерпения, а затем сорвался на бег. Пару раз чуть не брякнулся – белизна оказалась обманчива, снега выпало только-только, чтобы прикрыть землю, и ноги то и дело разъезжались на грязи, – однако скорости не сбавил. Ночью ему с трудом удалось уснуть. Вопрос, на который он не мог немедленно получить ответа, чесался и зудел хуже сотни комариных укусов.

– Капитолина Игнатьевна! Капитолина Игнатьевна!

Старуха выглянула в окно.

Господи, кого принесло в такую рань?

Возле палисадника подпрыгивал вчерашний молодой человек и, судя по бурной жестикуляции, сообщал, что у собаки Красильщикова начались роды.

Капитолина в свои без малого восемьдесят полагала, что она в этой жизни уже повсюду успела, а если другие торопятся, это их отношения со временем, ее они не касаются. Поэтому она не спеша надела на халат шерстяную кофту, на кофту – специально для нее пошитую тужурку, где было место для горба, растрепавшиеся волосы убрала под гребень, влезла в широкие валенки, которые носила с октября по май, и побрела на улицу.

Ух, снежно-то как! Капитолина откинула щеколду. Скоро уж пальцы будут к ней примерзать, пора доставать рукавицы. Яковлева вечно бранит зиму: тут мерзнешь, там потеешь, а где не потеешь и не мерзнешь, там снегом завалит по уши. Капитолина же любила холодное время года.