След лисицы на камнях

И когда рожу пощипывает, и когда из носа течет, как зайдешь в тепло с мороза, и даже когда ноги в валенках окоченеют так, что снимешь носки, а по икрам словно целый муравейник носится вверх-вниз, – все эти свидетельства того, что тело ее живет и чувствует, чрезвычайно радовали старуху.

Она помнила, как однажды оно вздумало помирать, не спросивши саму Капитолину. Ей было чуть больше пятидесяти – для замужества, может, поздновато, но для прощания с этим миром преждевременно. Капитолина со своим телом тогда серьезно поговорила. Объяснила, что она даже до пенсии не дотянула. И в вечный сон погружать того, кто за всю жизнь ни разу не выспался, – это не по-человечески. Так и сказала: мол, не будь свиньей, я тебя, горбатое, всю жизнь берегла, а ты мне чем платишь? Вырастило внутри себя какую-то дрянь и предъявляешь мне, значит, как аргумент! Знаешь куда засунь такие аргументы? А впрочем, и туда не надо, мне это место по два раза на дню пригождается.

Ну, полечилась, ясное дело. Доктора потом радовались, что химия помогла. Но Капитолина знала, что дело не в химии, а в том, что они с телом договорились по-хорошему.

Правда, оно в том же году отрастило шпоры на ногах. Но со шпорами Кулешова смирилась. Если уж хочется телу какую-то дрянь заиметь, пусть лучше она будет снаружи, а не внутри.

– Капитолина Игнатьевна, доброе утро! Можно с вами поговорить?

– Точно доброе, или помер кто? – уточнила Капа.

– Никто не помер, насколько мне известно. Я просто кое-что сообразил…

– Сообразительный! – обругала старуха. – Ладно, заходи.

Юноша оказался воспитанный: дверь придержал, в кухне не садился, пока не прикрикнула: чего торчишь оглоблей! Стула не видишь? Впрочем, Капа еще накануне это заметила. Воспитанный-то воспитанный, а хитрец! Славный такой мальчуган, чистенький, на первый взгляд простой, а чертенята изнутри все равно лезут. Чужих чертей Капа видела хорошо; вот ангелов – похуже, но они и встречались реже.

– Капитолина Игнатьевна, помните, вы рассказывали про сгоревшего на пожаре сына Возняка?

– И сказали: «Они с Иваном давно были в контрах».

– Помню, – кивнула Капа.

– Это ведь тот Иван, которого посадили?

– Ясное дело. Зачем же других Иванов сажать, – рассудительно сказала Капитолина.

И прибавила такое, отчего физиономия у ее гостя вытянулась.

Едва проснувшись, Худякова сполоснула лицо и вывела Белку на улицу. Белка, собака дворовых кровей, в отношении естественных отправлений проявляла удивительную принципиальность и отказывалась признавать, что родной участок можно использовать как туалет. Нина Ивановна как-то раз пыталась убедить ее, что позволительно и не выходить за калитку. «На родной земле не гадим!» – строго возразила Белка. На том вопрос и был закрыт.

Василий спал.