Тень Миротворца

Я, может, и не увижу больше никогда ни князя, ни баронессу, ни весь этот славный передвижной полковой лазарет. Не хотелось бы думать о плохом, но нахрена эмоциональная привязанность к этим людям, когда у меня иная цель и всё лишнее лишь тормозит её достижение.

Так думал я, возвращаясь в санитарный вагон. Мимо каморки Вяземского пришлось прокрасться тише мыши. Ну вот совсем не было никакого желания продолжать пространные рассуждения с князем, вознамерившимся выдоить меня досуха. Если и всплывёт что, сам наведаюсь, а пока надо что-то делать с нарастающей головной болью.

Похоже, сегодня я с умственной нагрузкой переборщил. А всё павлинья натура! Распушил хвост, понимаешь. Хотелось перед девчонкой в грязь лицом не ударить. Козёл старый. Хотя, почему старый? Это там мне полтинник с гаком, а здесь двадцать три.

Ёшки-матрёшки! Двадцать три! Помнится, в свои двадцать три я считал себя уже взрослым рассудительным человеком, способным не наделать очевидных глупостей, целеустремлённым, смотрящим в будущее с оголтелым оптимизмом. Может, это какое-то особое свойство центральной нервной системы или влияние гормонального коктейля, который бурлит в этом возрасте в крови?

Ведь тутошние ровесники, несмотря на войну и в перспективе глубокую задницу для страны, ведут себя не менее позитивно, чем я в их возрасте в начале девяностых.

Понятное дело, война другая, время другое. Но и в моей молодости была гражданская, и не одна. И задница, пусть и не столь глубокая, была. Почему в мои девяностые унылых и потерянных лиц я видел больше, чем здесь, в 1915-ом, всего за неделю? Вот где вопрос, всем вопросам вопрос…

Увидев Семёна, поинтересовался, как дела с нашей задумкой.

На что рыжий санитар ответил, что если по носилкам, то на ночь попробуем пропитать один экземпляр. Но для этого надо будет сходить к кочегарам, ибо железнодорожники, что сосватали ему особый состав, бутыль которого выменяли на часть окорока и две буханки серого, предупредили, что пропитанная ткань вонять будет не меньше суток. А на тендере сушить милое дело — и воздухом обдувается и кочегарам не в тягость.

Что до «железного жилета», как прозвал его Семён, то уже можно примерять.

Я радостно ухватился за разложенный рядом броник, пока ещё с выставленными «анатомическими» составляющими и стал одевать его на себя через голову. Семён по моей указке уже приладил боковую шнуровку. Пластины, помещённые в холщовые карманы, глухо звякнули. Завязав тесёмки, я покрутился и так, и сяк, присел. Жилет почти не стеснял движений. Конечно, шея не прикрыта, как и пах. Но, как говорится, довольствуйся малым.

Тут я заметил, что в вагоне стихли все разговоры, и народ беззастенчиво пялится на меня.