Тень Миротворца

Демьян, до этого развешивавший на сушилке портянки, шагнул ко мне и легонько ткнул кулаком в грудь.

— Вот так кольчужка, Гаврила! Я, правду сказать, поспорил с Семёном, что ты в ней и пяти минут не проходишь. Тяжела больно! А ты, вона как, здоров, что бык племенной. И откуда в тебе столько силы, а? Жилистый…правда, жрёшь, как дьяк опосля поста. Но, видно, не в коня корм. Силён! — он ещё раз хлопнул меня по плечу.

Подходили и другие солдаты, кто молча, кто языком цокал. Горемыкин же даже попросил разрешения потыкать снятым со своей мосинки штыком. Бил не сильно, опасаясь стоящего рядом Семёна, что всё бурчал: «Не усердствуй, сырая исчо поделка-то!» Тем не менее не проткнуть, ни как я боялся при нажатии соскользнуть в щель между пластинами штык не мог.

Возможно, при более сильном ударе.

Последние мои сомнения я произнёс вслух, на что Семён возразил, что для этого он и приспособит прокладку из сырой кожи, чтоб завяз конец-то штыка. И её по мере износа можно будет менять.

Голова продолжала донимать болью, и другого способа, как бороться с ней физическими нагрузками я не видел.

Поэтому, пообещав Семёну, что с поделкой ничего не случиться, не снимая броника, ушёл в тамбур, где приступил к своему стандартному комплексу. Санитары, продолжая проявлять неуёмное любопытство, то и дело заглядывали сквозь приоткрытую дверь. Но потом им это надоело.

Спустя полчаса головная боль утихла, оставалось лишь следить за дыханием. Тяжесть жилета почти не ощущалась. Было немного жарковато, но вполне терпимо. Монотонность упражнений и постепенно наливающиеся тяжестью мышцы вскоре вызвали ощущение непередаваемой бодрости и желания подышать свежим воздухом.

Да и народ в вагоне уже угомонился. Сегодня за дневального был Семён, которого я успокоил, что буду заниматься ещё долго и он может ложиться отдыхать на место у дверей.

Едва погасла лампа в вагоне, я, проверив завязки броника, открыл дверь наружу и вскарабкался на крышу. Холодный ветер надул пузырями штаны и исподнюю рубаху на рукавах. Энергия так и бурлила во мне, просясь наружу. Мелькнула мысль, что это сказывается подпитка из купленных на станции продуктов. Казалось, звёздное небо подмигивает мне тысячами огней, подбадривая и благословляя.

Ноги сами несли меня вперёд, голые ступни будто сами знали, где правильно ступить, а где оттолкнуться; зрение оперативно подстраивалось под ночной режим, сердце метрономом отсчитывало удары. Я и сам не заметил, как добежал до последнего вагона и тут же повернул обратно. Икры и бёдра налились упругой силой. Сердце рвалось ускорить бег, а голова расчётливо сдерживала бесшабашные порывы души. Теперь и жилет я ощущал, как обычную одежду.