Томминокеры

Может, и впрямь поверить ей? Простыла так простыла.

Вспомнилось, как Питер любил запрыгивать Бобби на колени, когда та садилась с книгой у окна в стареньком кресле-качалке или устраивалась на крыльце, чтобы подышать свежим воздухом. Питер, по ее словам, был мастер сокрушительных прыжков, особенно перед дождем, а в полуденный зной, когда воздух недвижим, он с не меньшим успехом вызывал у нее приступы аллергии. «Умеет выбрать нужный момент, – как-то раз сказала она, ласково потрепав бигля за уши. – Ведь правда, Питер? Мастер, еще какой мастер. Нравится, когда я чихаю? Чтоб не одному тебе страдать, да?» Казалось, что Питер тоже над ней смеялся, только по-своему, по-собачьи.

…по-своему, по-собачьи…

Гарденер вспомнил, что как раз накануне ночью, когда вернулась Бобби, вдалеке грохотал гром.

Иногда Питер нуждался в поддержке.

Особенно в грозу. Его страшили громовые раскаты.

Господи, неужели она заперла Питера в сарае? И если так, зачем ей это понадобилось?

На том платье Гард обнаружил потеки липкой зеленой субстанции.

До боли знакомые коричнево-белые волоски. Да, Питер сидит в сарае и сидел там все это время.

Получается, Бобби слукавила, когда сказала, что пес мертв. Она могла наговорить ему сколько угодно вранья, но зачем ей понадобилось лгать об этом?

И это еще предстояло выяснить.

Передумав, Гард направился к буфету и заглянул под раковину. Извлек из закромов непочатую бутылку виски и раскупорил ее. Воздев к небесам заветную емкость, он изрек: «За здоровьице лучшего друга человека». Отхлебнул, энергично прополоскал горло и глотнул.

Эх, Бобби, что же ты с ним сделала? Питер-Питер.

Теперь уж он точно напьется. В стельку. И быстро.

Это ваш новый босс, только на старый лад. Смотри, не попадись.

А там, за горою, громы. Внемли, народ, жгите костры, вот она, явь! Мчись напролом через джунгли, беги без оглядки, беги. Мчись напролом через джунгли.

Я спала и видела сон. Все ясно, как на ладони: неприкрытая натура, естество без прикрас. Я была злобным карликом, не мужчиной и не женщиной. Савл был таким же, не мужчиной и не женщиной, братом он мне был и сестрой, и танцевали мы в каком-то открытом месте, среди огромных белых зданий, наполненных чудовищными и злыми черными механизмами, несущими разрушение.

Мы были друзьями в этом сне, я и он, или я и она, и мы направляли свою вражду вовне, объединившись в злобном презрении. Во сне меня одолевала пронзительная тоска, мучительная жажда смерти. Влюбленные, мы сливались в экстазе и целовались. И это было ужасно, я понимала это. Потому что сон этот был сродни тем снам, где поцелуй – квинтэссенция любви и нежности, но сейчас это были касания двух существ, наполовину людей и наполовину нелюдей, которые наслаждались всеобщим концом.