Цыганочка, ваш выход!

А в Воронеже Копчёнка придумала фокус с золотыми часами, который Ксенька каждый раз отыгрывала виртуозно. Все цыганки восхищались тем, как рыжая раклюшка изображает несчастную сироту и преспокойно выжимает из себя сколько угодно слёз, жалобя нехитрую базарную публику.

– Тебе бы не в цыганки, а в артистки идти! – качала головой Мери. – Я вот так нипочём не сумею!

– Гожусь, значит, к вам? – ликовала Ксенька. Её рыжие, вьющиеся крутыми спиралями волосы, освобождённые из тугой косы, победно вились по плечам и спине, глаза зеленели ещё пуще, ещё погибельней, и Мери видела: эта девочка-казачка освоится в кочевом таборе ещё быстрее, чем она сама. Её братья, оборвавшиеся и грязные, целыми днями носились с таборными мальчишками, крутились возле лошадей и, казалось, тоже думать не думали ни о каком приюте.

– Вот, Петрович, а опосля будешь ей так давать: тёртый хрен, лук, чеснок и капуста перекислая. Всё это свёклой закидаешь. Только гляди: лук с чесноком воняют шибко, так ты их мелко-мелко… И дёгтем берёзовым сбрызни, чтоб дух перебить. Кажин день нехай жуёт. Черви, мелочь эта, какая осталась, за месяц вылезут. А больших я у ней всех повытащил. – Семён вытер чёрные от дёгтя руки рогожей и пошёл из конюшни. Но лежащая на соломенной подстилке саврасая лошадь – страшно исхудалая, со свалявшейся гривой и проплешинами на холке и возле репки хвоста – жалобно, коротко заржала ему вслед. Цыган вернулся, сел рядом с кобылой и ещё несколько минут что-то тихо втолковывал ей на ухо, поглаживая по впалому боку. Савраска задумчиво, совсем по-человечески – только что не кивая в ответ – слушала его. От дверей за ними внимательно и недоверчиво наблюдал хозяин – плешивый дядька с загорелой морщинистой физиономией и в сдвинутой на затылок будёновке.

– Слушай, цыган, а ну как не будет она всё это жувать?! – встревоженно спросил он, когда Семён оторвался наконец от саврасой и вышел на двор, жмурясь на яркий свет. – Ты ж верно говоришь, дух от чесноку шибкий…

– Хех! У тебя она и папоротниковый корень выпила – не задумалась! – ревниво напомнил Петрович. – А этакую пакость и человек не враз выпьет, хоть и для спасенья… И кто ж угадать мог, что это у ней черви! Ведь задыхалась, кашлем уходилась вся, бедная, а я её ж и не трудил почти! Думал уж, всё, конец скотинке, весной на бабе пахать придётся! Вот кабы ты при мне этого гада у ней из-под хвоста не вытянул, я б нипочём не поверил! И ведь подпустила ж она тебя, бессовестная! Не лошадь, а… шалава цыганская!

– Чего зря такую красавицу ругаешь? – усмехнулся Семён, оглядываясь на тёмное нутро конюшни. – Пожди, она у тебя через пару недель очухается, отъестся, ты её вычешешь – и хоть на парад можно будет выезжать!

– И как вы, цыгане, только с ими договариваетесь?..