Зултурган — трава степная

«Вышла замуж, значит, теперь я — мужняя жена», — отваживала она решительным словом оборотистых товарок, способных на всякие уловки за спиной вечно занятых супругов.

И лишь в минуты невыразимой тоски, когда силы ее вдруг покидали, из горла рвался крик отчаяния, она велела седлать любимого гнедка. В чем была, вскакивала со ступенек крыльца в седло, во весь опор мчалась в степь к задернутому дымкой кургану, где похоронен отец. Не помня себя, кубарем скатывалась на землю и, словно раненая птица, разбросав руки, прижималась всем телом к родному холмику… И было в тех словах, слышимых сквозь рыдания, такое, от чего умолкали одна за другой и падали с высоты птицы, солнце темнело и растворялось в небе, никли травы.

Степь цепенела в негодующем молчании. Все живое в степи, потрясенное горем Сяяхли и своими бесчисленными бедами, ждало перемен, напрягалось в той немоте, что бывает перед грозой.

Прошло четыре года. У зайсана не появилось ребенка и от второй жены. Не переставая ценить молодую супругу за ее несомненные достоинства, Хембя все более сурово относился к себе, а к окружающему миру — терпимее. Иногда он, впадая в благостное настроение, заговаривал с Сяяхлей о ее будущем, чуть ли не открыто признаваясь в своей вине перед ней.

Сяяхля не собиралась мстить ни Хембе, ни другим участникам постыдного торга. В конечном счете за нею и тогда оставалась возможность все оборвать, уйти из жизни, как случалось с другими людьми, которым надоело ждать лучшего. Сяяхля находила в себе мужество выслушивать откровения мужа, его покаяния. Иногда, осмелев, она и сама задавала зайсану тяжелые для ответа вопросы.

Как-то перед отправкой мужа в дальнюю поездку, по зайсанским его заботам в ставку улуса, собрав все необходимое, Сяяхля спросила:

— Хембя! Можете ли вы мне сейчас сказать откровенно: решились бы вы расстаться с тем худуком, если бы не нужно было задобрить моих сородичей перед тем, как увезти меня?

Хембя потрепал жену по подбородку, как делал это в минуту особого расположения к ней.

— Люблю тебя за прямоту, Сяяхля!.. Умница ты у меня, все насквозь видишь! Ты ведь и сама знаешь правду, но такая у вас, у женщин, натура: видеть мало, хочется еще и слышать!.. Ну так знай, если не терпится казнить старика… Не отдал бы худука ни богу, ни черту задаром! Это все равно, что выбросить горсть золота в толпу!.

. Раздашь по крупице — никого богатым не сделаешь… Да и не моя это забота — всех нищих благотворить! Кладбище большое, всех не оплачешь!

— За четыре года с той поры хозяйство ваше не пошло на убыль и без худука Беергин…

— Сяяхля-худука! — поправил зайсан не без ехидства.

— Пусть Сяяхля-худука, — согласилась жена. — Не потеряли вы ничего с той малости, а людям сделали добро.