Зултурган — трава степная

В доме вскоре все стало вверх дном, не столько приберет, как натаскает в кибитку навоза, от приготовленной пищи несло какими-то несвойственными ей запахами. Бергяс в сердцах изругал Бальджир и прогнал. А на место нерадивой невестки позвал в дом дородную сноху деда Окаджи. Домовитая толстушка эта за какой-нибудь день-другой вернула кибитке былую опрятность, у нее был мелодичный, приятный голосок. Она умела озорно повести глазом в ответ на двусмысленную шутку старосты, снести его приставания без обиды.

Отхон, конечно, догадалась, почему потянуло в ее сторону от кибитки Бергяса мертвящим холодком.

Но могла ли она поправить что-либо в ее теперешних отношениях с мужем? Измена мужа — не новость и для калмычек. Сколько помнит себя Отхон, разговоры шли между обманутыми женщинами. Ревновали, заклинали соперниц бедами, грозились мужьям… Но все это было лишь между двумя соседками, чаще — дочь в слезах поделится своим непокоем с матерью. На том все и заканчивалось. Упрекнуть мужа в измене, устроить ему разнос, хлопнуть на прощанье дверью — такого не видела на своем веку покорная Отхон. С Бергясом и подавно не выйдешь на откровенный разговор. А начнешь — против тебя же этот разговор и обернется, да неизвестно чем закончится!

Прошло немало дней и ночей с тех пор, как Отхон оказалась в этом домашнем заточении, придуманном для нее своевольным супругом. Женщина чувствовала себя отрешенной от всего мира. Похоже, что Бергяс не разрешал и другим навещать Отхон. Появлялась только неунывающая сноха деда Окаджи. Раз в день она приходила, чтобы оставить на столе молоко, мясо, лепешку… Молча выложит все это из сумки, молча удалится. Иной раз ухмыльнется, глупая. Над чем тут смеяться? А может, и запретил хозяин молодке распускать язык?.

. Так размышляла в те дни Отхон.

Прорывалась иногда к ней жена Чотына. Пока жива была. Успокаивала, как могла, обещала через мужа замолвить слово в ее защиту. Но, видно, у хороших людей и век недолог. Умерла вскоре участливая жена хотонского мудреца.

Жизнь у Отхон стала совсем невыносимой. Разве может человек изо дня в день слоняться как неприкаянный по сумрачной кибитке, не обмолвившись словом с другим, не прикладывая рук к работе? Уж отрядил бы ее Бергяс в степь пасти скот… Или к родителям отпустил… Однажды она, ни в чем не упрекая мужа, не расспрашивая его о дальнейшем, заговорила о родителях, о давно болеющей матери.

Бергяс, выслушав это, лишь посмотрел в ответ злым, пронизывающим взглядом, бедная Отхон съежилась, как от удара, и опять надолго замолкла.

И наступил тот день. Она проснулась совсем рано. Вскипятила молоко для сына, нарезала лепешку, испеченную на коровьем масле. Все это она оставила на столе, прикрыв еду чистой тряпицей. А сама тихонько вышла, крепко заперев дверь снаружи.