Донор

«Зачем я их остановил?» — мысленно выругал себя Ян. Хотел повернуться, но не смог. Каким-то образом гипноз все еще действовал, каким-то образом голос старика все еще был различим. Только теперь он говорил на странном диалекте, будто язык его был истоком всех языков мира. Он шептал, становился тихим, едва различимым, словно шелест травы, потом переходил в истеричный крик и снова стихал. Ян хотел закрыть уши, но руки не слушались, да это и не помогло бы, потому что голос звенел внутри головы.

Ян заметил, что все перстни, заготовленные для обмена, теперь были надеты на его пальцы.

Он не помнил, когда это сделал, да он и не мог этого сделать, потому что с трудом поворачивал голову, а руки и вовсе поднять не мог. Старик? Он не прикасался к нему даже пальцем.

Боль обожгла пальцы, будто каждый из них был затянут петлей из лески. Перстни впивались в кожу, в мясо; хрустели кости и хрящи. Пальцы, оставляя кровавые мазки, один за одним падали к ногам цыгана. Он чувствовал боль, но ни закричать, ни пошевелиться не мог. Пальцы скрюченными личинками лежали на резиновом коврике, а перстни, слегка ослабив хватку, начали накручиваться на обрубки.

Кровавая стружка заворачивалась вокруг латунных перстней. Неизвестно, сколько еще это продолжалось, если бы Ян не потерял сознание. Он так и не очнулся, даже когда первые языки пламени начали лизать капот и едкий дым окутал парализованных беспалых цыган в салоне.

В больнице пришлось побегать. Отец чувствовал себя настолько хорошо, что мог бы бегать с Костей наперегонки. Несмотря на договоренность, почти в каждый кабинет они попадали в порядке «живой» очереди. Костю это страшно раздражало, тогда как отец наслаждался каждой минутой, прожитой среди скопления людей.

Кабинет МРТ находился в отдельном одноэтажном здании. Вот тут впервые они прошли без очереди, потому что ее просто не было. Отца увели в кабинет, а Костя принялся ждать. В принципе, не самый сложный день в его жизни, а у отца за последний год наверняка самый счастливый. Выйти в люди, да еще своими ногами. Костя вспомнил, как папа вышел из машины и направился к «Фольксвагену» не то цыган, не то румын. Хотя в появление румын на тульской дороге он верил так же, как и в появление цыган на Северном полюсе, но мало ли — путешественники со своими тараканами.

Что им сказал отец, что ни один из путешественников больше не вышел из машины? Дал денег? Это менее вероятно, чем цыгане на Северном полюсе. Во-первых, у него их нет, а во-вторых… Тут даже во-первых хватит, но отец не дал бы денег, даже если бы они у него были. Не из-за жадности, а из-за жизненных принципов — не подавать и не просить. Костя разделял их частично — он никогда не просил. Подать — почему бы и нет? При условии что есть что и, самое главное, есть кому.