Физрук-10: назад в СССР

Они идут крадучись, потому что за каждым углом им мерещится засада. Вот только — чья? Баснописец затравленно озирается и старается не отставать от своего спутника.

— Выставили взашей… — бурчит Философ. — И гостиницы нас выгнали. Из города — тоже… А дальше что? Какие такие законы, которые выше нас, могут заставить человека драпать крысиной побежкой из своего жилища? Ну ладно — не своего, съемного, но все равно!

Ответить некому. У Корабельникова скулы сводит от страха. Слышно как стучат его зубы. На улице почти нет света. Редкие фонари освещают только самих себя. Окна домов темны, лишь кое-где сквозь щели в занавесках просачивается красноватый свет. Дождь лупит без передышки, но улицы все же не безлюдны. Слышно, как кто-то переговаривается вполголоса, надрывается грудной младенец, громыхая, мимо беглецов, проезжает пара тяжелых военных грузовиков. Из бокового проулка выкатывает хуторская телега и скрывается в проулке напротив.

— Все бегут… — жалуется Корабельников. — Все драпают, одни мы тащимся…

— Удивляюсь я тебе, Роман, — откликается Философ. — Ты же «Тигры» жег! Герой Советского Союза…

— Чему тут удивляться, — неожиданно спокойно откликается баснописец. — На фронте легко быть героем. Против тебя такой же солдат, как и ты. Ни от осколка, ни от пули не заговоренный. Хитрость против хитрости, смекалка против смекалки. Горит его танк — радуешься, а видишь обугленную головешку, которая когда-то была бравым воякой, тошно становится. А в тылу все по-другому… Приносишь в редакцию басню про медведя, а они тебе — вы кого это, товарищ автор, имеете в виду? Врешь им про бюрократа, не верят… Не напечатают басню — радуешься. Напечатают — дрожишь. Разворачиваешь каждое утро «Литературку», смотришь раздел критики, видишь свою фамилию, дальше читать страшно. Ведь если какая-нибудь гнида тыловая напишет, что ты украл сюжет то ли у Эзопа, то ли у Крылова, сидишь, ждешь оргвыводы… Так герой превращается в дрожащую тварь… Одно спасение — бухло!

— Ну и бросил бы ты это занятие! — ворчит Философ. — За каким бесом ты в Эзопы подался? Нашел бы себе более спокойную работенку.

— Не могу. Привык уже. Деньги шальные. И не надо вставать ни свет ни заря. Хочешь — бумагу портишь, а не хочешь — водяру жрешь. Опять же поэтесска какая-нибудь подвернется начинающая… Дерешь ее во все щели и в рифму и белым стихом и ямбом и хореем…

— Заткнись, извращенец!

Надрывный механический рев разбивает тишину. От него начинают дрожать стекла в окнах домов, на лужах появляется рябь, с деревьев срывается пожухлая осенняя листва. Философ и Корабельников зажимают уши и непроизвольно бросаются в ближайшую подворотню, при этом Философ роняет чужой чемодан.