Грязная жизнь

 – Паштет, я, Колит и ты.

– Не тот расклад, – покачал головой Мирон. – Давай так: я, Паштет, ты и Колит. Какой еще на хрен Колит?

– Да кент наш. Не пошел он с нами сегодня – захворал конкретно.

– Вылечим. Короче, я над вами, вы подо мной – другого расклада не ждите.

В воздухе повисло напряженное молчание. Наконец Крикун сказал:

– А чо, ты, Скорпион, пацан авторитетный. Почему бы и не отойти под тебя?

Мирону это понравилось, и он убрал ствол.

Но Паштет с Крикуном не согласился. Оно и понятно, Мирон претендовал на его место.

– Скорпион ты там или жук навозный, мне по хрену.

А центровым ты не будешь. Только через мой труп.

– Через твой труп? – зловеще усмехнулся Мирон.

– Так и будет, – засмеялся он и неуловимо быстрым движением направил «наган» на Паштета.

Бах! И его мозги заляпали заднее стекло «Волги».

– Крикун, ты свидетель, Паштет мне сам на себя отмашку дал. Или не так?

Нервы Мирона как были, так и остались неуязвимыми. Как будто он не человека сейчас убил, а плюшевого мишку в тире прострелил.

– Да, так! Так! – Крикун был бледным как полотно.

– Ну все, дергаем отсюда, пока мусора не нагрянули.

Они выбрались из машины и растворились в предрассветных сумерках.

Паштет, Колит и их покойный кореш снимали однокомнатную квартиру в Гольянове. Хата старая, лет сто без ремонта. Из мебели только стол на кухне да пара табуреток. В комнате на полу три матраца с грязным бельем – вот и вся роскошь. Но такая обстановка квартирантов, похоже, не угнетала.

– Может, и гнилая хата, но лучше здесь, чем на шконке у хозяина откисать, – философствовал за столом Крикун.

Он сидел на деревянном ящике: табуретки для него не нашлось. Колит, коренастый крепыш с мутным взглядом, восседал на табурете на правах больного.

Мирон – на правах центрового. Колит сразу признал его лидерство. И даже нисколько против этого не возражал.

Мирон застрелил Паштета. Но его гибель послужила лишь поводом для пьянки. Уже выпито не меньше двух литров водки. И это еще не предел. Полгода Мирон, можно сказать, не жил, существовал как растение. А тут сразу больше чем бутылку водяры употребил. После длительного воздержания он должен был окосеть. Но у него ни в одном глазу.

В самый разгар кутежа он поднялся и подошел к окну. Поглядел вниз.

Напротив их дома стояла двадцатиэтажная «свечка», совсем еще свежее здание. Первый этаж занимал банк. «Золотая россыпь» – так он назывался, если судить по вывеске над входом.

– Нравится мне этот банк, – сказал Мирон самому себе.

В голове у него уже начал складываться план.

– Мне тоже, – вставил свое слово Крикун. – Вот бы его трухануть.

– Вот и труханем, – решил Мирон.

– Э-э, да ты чо, я же пошутил.

– Не-е, банк трогать нельзя, – подал голос Колит. – Его гольяновская братва кроет, крутые пацаны, в натуре.