Меченый

Обожаю лошадиные лица. Так и слышишь: «О-о-о, я зарабатываю шесть миллионов в год плюс премии за победы, но вот только что попал мячиком в воду! О-о-о!»

Я протянул ему пиво и чипсы, подошел к телевизору и сделал звук тише. Он посмотрел на меня словно ребенок, у которого отняли шоколадку.

– Ты чего себе позволяешь? – спросил он, нажимая кнопку громкости на пульте управления.

– Нам нужно поговорить, па.

– Ты собираешься со мной порвать? – Он снова прибавил звук. – Закрой дверь, когда будешь уходить.

– Па, ты действительно без Джонни Миллера не знаешь, что игрок должен загнать мячик в лунку?

– Комментарии создают соответствующую обстановку.

– Нам нужно поговорить о том, чем ты обязан миссис Калакос. Она повесила твой долг мне на шею, как ярмо.

Отец внимательно посмотрел на меня, подумал И до минимума убавил звук. Открыл банку пива, сделал глоток. Я сел в кресло напротив него и тоже открыл банку.

– Это не мой долг. Отца, – сказал он. – Ты многого не знаешь о своей бабушке.

– Она была художницей. По крайней мере считала себя таковой.

– Не припоминаю картин бабушки Гильды.

– Это было до того, как ты родился.

Наш дом был увешан ее картинами. Кроме того, она писала стихи и любила петь. Я был маленьким, когда мы переехали из северной Филадельфии в Мейфэр и поселились…

– Рядом с семьей Калакос?

– Совершенно верно. В местном культурном центре работал кружок живописи, и каждый вторник и четверг мать паковала кисти и краски в плоский деревянный ящик и отправлялась на занятия. В тот же кружок ходила… Догадайся кто.

– Правильно. Однажды вечером я ошивался с друзьями возле культурного центра. Мать вышла на улицу, держа в левой руке этюдник, а через правую руку был переброшен рабочий халат.

Но странным было не это. Странным было то, что она смеялась: это необычное для нее поведение. А рядом с ней, тоже смеясь, шел высокий, сутулый, нескладный мужчина с сияющей лысиной и трубкой в пухлых губах. Ничего особенного, но этот сукин сын сумел рассмешить мою мать. Его звали Гернси.

– Да, как племенных коров. С тех пор мать сильно изменилась. Притихла как-то. До этого она всегда указывала отцу, что делать, ругала меня за бесцельное времяпрепровождение. И вдруг стала какой-то отрешенной, словно ее начало беспокоить совсем другое.

В доме воцарилась тишь да гладь. А потом, в четверг, она ушла на занятия и не вернулась.

– Она позвонила отцу, чтобы он не волновался. Сообщила, что уходит от него, переезжает к Гернси и становится художницей. Мать была еще молода, тридцать с небольшим. Она сказала, что должна порвать с отцом, прежде чем ее поглотит прозаический быт жены сапожника.

– Как к этому отнесся дедушка?

– Не слишком хорошо. Во вторник вечером он пошел к местному культурному центру. Я увязался за ним.