Мёртвое озеро

Мне не нужен щит из грубых слов. – Не скажу, будто мне все равно, что будет со мной, – конечно, не все равно. Но мои дети… Им и без того досталось; чего сто́ит одно то, что они родились у такого, как… он. Я знаю, для них лучше было бы остаться здесь, но как я могу пойти на такой риск?

– Они знают все это – про своего отца?

– Да. По большей части. Я пыталась скрыть от них ужасные подробности, но… – Я беспомощно пожимаю плечами. – Эпоха Интернета. Ланни, вероятно, уже сейчас знает всё. Коннор… боже, я надеюсь, что нет. Даже взрослому достаточно тяжело знать самое худшее.

Я и представить не могу, каково это будет ребенку его возраста.

– Дети сильнее, чем ты думаешь. И более жестоки, – замечает Сэм. – По крайней мере я таким был. Я интересовался смертью. Я рассказывал страшные байки. Но есть разница между воображением и реальностью. Просто не позволяй им увидеть фотографии. – Я вспоминаю, что он побывал в Афганистане, и задумываюсь о том, что он мог там увидеть – то, из-за чего сейчас его голос звучит так мрачно. Скорее всего, видел он куда больше, чем я, несмотря на то, что мне пришлось просматривать все эти кошмарные фотографии, сталкиваться с ужасом и яростью родных жертв – тех, кому хватило духу прийти в зал заседаний, когда там зачитывали мой приговор.

Впрочем, там их присутствовало не так много. Только четверо слышали, как мне вынесли оправдательный вердикт.

И трое из них угрожали убить меня.

Большинство родных тех девушек присутствовали на суде над Мэлом – по крайней мере, так мне говорили – и были полностью раздавлены этим. Мэл находил все это ужасно скучным. Он зевал, несколько раз засыпал. Даже засмеялся, когда одна из матерей упала в обморок, в первый раз увидев фотографию разлагающегося лица своей дочери, чей труп плавал под водой.

Я читала об этом в репортажах. Он считал, что горе этой женщины – материнское горе – смешная чепуха.

Он встает, по-прежнему глядя на озеро, и сует руки в карманы джинсов. Не нужно быть психологом, чтобы понять: это отстранение.

– Я знаю, как тяжело тебе было рассказать об этом. И я вполне оценил твое доверие, но… мне нужно подумать об этом, – говорит он мне. – Не беспокойся, я никому не скажу. Обещаю.

– Я ни за что не рассказала бы тебе это, если б думала, что ты можешь разболтать, – отвечаю я.

И понимаю, что самым трудным было не решение рассказать правду. Самое тяжелое – это терзающий меня страх, что Сэм отвернется от меня, что это последний момент нашей дружбы или хотя бы приятельства. Я никогда не думала, что это будет больно, но это больно. Робкие корешки, которые я пустила в эту почву, рвутся с едва слышным хрустом. Я пытаюсь сказать, что, может быть, это и к лучшему, но сейчас всё, что я ощущаю, – это горе.