Патриот. Смута. Том 4

Он решит, что ты либо сошел с ума, либо оправдываешь этой глупостью свое поражение. Если ты будешь умолять вести сюда основные тысячи татар, что тогда?

Богатур колебался, держался из последних сил. Но я ощущал, что вот-вот и сломаю его. Продолжал.

— Сын хана знает, что вы с Кан-Темиром хотели убить его. А если ты скажешь, что это все происки колдуна, подосланного, кем?

Он пыхтел, мотал головой, мычал что-то несвязное, но очень похожее на «нет, нет».

А я продолжал давить на него. Ломать.

Я почти сломал этого татарина. Мне было жизненно нужно, чтобы он, верно сказал все это там, в шатре у Дженибека Герайя. И чтобы они ушли в Крым. Освободили мне руки, и я занялся тренировкой войск. А потом, вскоре двинулся на север!

— Колдун смутил вам. Вы славно сражались, но Аллах отвернулся от вас. Русские оказались сильнее. — Сделал паузу. — Раз так, значит, Аллах не благоволит к походу на север. Скажи все это. Эти слова порадуют сына хана. Так, ты спасешь своих людей и, возможно, даже себя от смерти. Ведь вы проиграли и отступились. Что сделают с вами сородичи?

Он закрутил головой, продолжал шипеть что-то. Казалось, он даже плакал. Остальные татары смотрели на него. Понимал ли кто-то из них, что я сейчас говорю? уверен, что как минимум двое и на этом сейчас нужно было сыграть. Добить разум и стойкость Богатура. То, что они есть — отлично. Ведь все они пришли сюда, значит, нарушили волю сына хана. Пришли и проиграли. Да, победителей не судят, но с проигравших спросят.

Они потеряли много. Выжили сами и вернулись ни с чем.

Дженибек Герай строго спросит с них за поражение. Но, если подать все как колдовские наветы, как честный, славный бой, как божественное проявление, божью волю, это может сработать. Должно!

— Что скажешь, Богатур?

Татарин вскинулся, смотрел на меня слезящимися глазами. Я видел, что ему страшно, он думает, мозг его напряжен до крайности. Не верит мне, хочет найти какой-то лучший выход. Но я даю ему эту лазейку. Направляю по верному пути. Жить! Это, пожалуй, единственный вариант выжить. Хоть как-то пройти на грани между данью уважения своего сотоварища Кан-Темира, о котором я, как русский воевода не говорю ничего плохого. И между гневом сына хана за отступничество.

Решил прибегнуть к еще одной хитрости.

Так-то не один ты здесь, Гирей Дивеев. Не ты, так другие найдутся, посговорчивее.

— Беи! Кто понял, о чем я, воевода русский, говорю? — Поднял взгляд, осмотрел их. — Кто готов сделать то, что я говорю. Только это спасет вам жизнь. Вы все отступники, вы покинули Дженибека Герайя, пошли за Кровавым мечом. Он пал, войско разбита. Сын хана будет в ярости. Ведь все вы нарушили его приказ. Если бы вы победили…

— Я понимаю. — Проговорил один из них, привалившийся к дереву спиной и тяжело сопящий.

— И я тоже. — Кивнул второй, завозился.