Провинциальная история

Будто она, Стася, целует знамя потому что… потому.

Для начала пришлось молодца перевернуть на спину.

— Вымазался-то как… — покачала головой Стася.

Ну и как его целовать-то?

То есть ей, конечно, случалось и целоваться, и не только целоваться, но вот все равно почему-то было на редкость неудобно. Стася осмотрелась, убеждаясь, что в лесу находится одна.

Наклонилась и, закрыв глаза, быстро чмокнула незнакомого — вот до чего докатилась-то! — молодца в губы. В голове вертелось что-то про уста сахарные с ланитами вкупе.

— И что дальше? — Стася посмотрела на кота.

И оба — на молодца, что продолжал лежать, притворяясь мертвым.

— Думаешь, недостаточно старалась? — Стася, облизав палец, зачем-то стерла со щеки молодца пятно. — А если вообще…

Она махнула рукой, пытаясь выразить невыразимое: идея-то бредовая.

— Я, конечно, еще раз попробую, но…

И чем дальше, тем сильнее. А вот бросать этого подозрительного типа, так совсем не хотелось. И не из любви к ближнему, просто не повезло вот Стасе совестливой уродиться.

Закрыла глаза и наклонилась, осторожно коснулась губами губ…

О магах, ведьмах и ночных знакомствах

Жила-была ведьма. Сама виновата.

Давным-давно, когда в Ежи только-только очнулся дар, а случилось это после очередной болезни, вымотавшей его до предела, никто-то сперва не понял, что произошло.

И отчего вдруг огонь из печки выскочил, пополз к Ежи, который возле этой самой печки грелся.

Матушка испугалась, закричала.

И сестры подхватили крик, не потому что испугались, просто были в том возрасте, когда старательно пытались казаться взрослыми, а потому повторяли за матушкой все, что бы она ни сделала.

Папенька прибежал на крик.

На Ежи набросили одеяло, сшибли с лавки. Он еще, помнится, пребольно локтем о пол ударился. А папенька хлопал по одеялу, пытаясь погасить пламя. Тогда от испуга и обиды Ежи заревел во весь голос, и этот его хриплый рев напугал всех еще больше.

Тот момент врезался в память.

Сколько лет прошло, а Ежи до сих пор помнит, что озноб, его мучивший, с которым не справлялись ни пуховое одеяло, ни горячие бульоны, и то, странное, тяжелое, что ворочалось внутри него, и собственное желание согреться и жар, что вспыхнул во всем теле, грозя испепелить.

Матушкины испуганные глаза.

И огонь, что погас не сразу, напоследок-таки вырвавшись из-под контроля, он оставил следы на руках. Вывести их не получилось даже после…

Тот самый, из печи, не кухонной, огромной, которою заведовала Микитична, женщина мрачная и неспешная, но домашней, выложенной изразцами. Печь эта и топилась-то отдельно от кухонной, изразцы давно уж пожелтели, а синие узоры на них стали бледнее.

Огню узоры нравились.

Но Ежи нравился больше. И потому, сбежав, огонь добрался до него, проник сквозь служебный кафтан, в самую кровь, где и поселился.