Раздевайся, Семёнова!

Музыка подхлестнула нас, погнала по кругу… все быстрее и чувственнее, пока я не привыкла к движениям настолько, что перестала обращать внимание на качество исполнения и полностью отдалась на волю танца – свободного и изысканного, презрительного и страстного… И жаркого, как полуденное аргентинское солнце… и как тот, кто меня ему учил.

Мы были одни на танцполе – расступившись, гости давали будущему жениху и невесте разгуляться.

И в этот момент мне было плевать, что все не то и не так, и что никакой свадьбы не планируется, и не далее, как сегодня вечером, я приму таблетку… которая сделает меня «небеременной», если что-то там и намечалось…

Я просто любила его – моего мужчину. Такого, какой он есть. Пусть все останется, как есть… Пусть…

Дернув меня на себя в последний раз, под финальные аккорды композиции, Знаменский перегнул мое тело через свою руку, выгибая назад. И нахмурился, вглядываясь мне в лицо.

– Что уже… почему опять глаза на мокром месте?

И поднял меня, не реагируя на «бурные аплодисменты».

Я поспешно подтерла выступившие в уголке глаз слезинки – очень вовремя поймав их до того, как потекла тушь. Надо же, как меня торкнуло…

– Так просто… – я попыталась улыбнуться. – Расчувствовалась.

– Так просто… – повторил он без выражения. – А ну-ка пойдем.

И, твердо взяв меня за руку, повел прочь из зала. За нашими спинами музыка снова загрохотала басами, народ вернулся к обычным дискотечным дерганьям и подпрыгиваниям. Чувствуя, что мне понадобиться выпивка, я подхватила с подноса официанта бокал шампанского.

На пути вдруг выросла Грачева.

– Виктор Алексеевич… – неожиданно робко позвала она, не обращая на меня внимания, будто я была пустым местом. – Мне надо… с вами поговорить.

– Всем надо сегодня со мной поговорить… – буркнул он в ответ, не останавливаясь. – Позже, Грачева.

Рита осталась позади, а мы вышли в фойе. Знаменский о чем-то спросил служащего в черной футболке с эмблемой клуба, и тот показал рукой в противоположную от нашего зала сторону.

– Идем… – снова потянул он меня за собой.

Просочившись сквозь еще одно помещение с грохочущей музыкой и дрыгающимися телами, мы вышли наконец, на балкон. Тот самый длинный, огибающий здание балкон, который я и видела с улицы.

Знаменский повертел головой вправо-влево и решительно направился к единственному свободному от людей отрезку – между двумя широко распахнутыми дверьми в залы.

– В общем… – начал он, сжав пальцами переносицу. – Извини, что так получилось… Я не хотел…

– Не-нет! Я все понимаю… понимаю, что ты… что все это… – я беспомощно заморгала, не зная, как выразить то, что хотела сказать.

– Я рад, что ты не обиделась.

Я поморгала еще немного – уже борясь со слезами. Виктор заметил.