Рыцарь умер дважды

Такая редкость в нашей провинции, воздух здесь здорово пробуждает аппетит!

— Это и в нашей непровинции нечастое явление, — встревает Джером Андерсен, только что расправившийся с третьим по счету яйцом. — Мое сокровище, думаю, боится покруглеть, а сейчас еще и кокетничает… — Он подмигивает жене. — Угостись посолиднее, все ведь свои.

— Нет, дорогой. Итальянцы не знают обильного завтрака и живут долго, чего и тебе желаю. Иногда у супруги, вопреки закостенелым мужским мнениям, есть чему поучиться.

Родители с улыбкой переглядываются, в этом мне тоже чудится что-то двусмысленное. Флора Андерсен сжимает очередное печенье меж длинных пальцев и отправляет в рот. Даже когда крошки просыпаются на кружево воротничка, она стряхивает их с изящной непринужденностью, жестом, которым уместнее наносить духи на кожу. Женщина во всем… я вдруг представляю, как тяжело ей будет ужиться с дикаркой Джейн, и испытываю необъяснимое злорадство, которое тут же в ужасе отталкиваю. Я ли это? И… не далеко ли я гляжу?

— Как прекрасна юная любовь, как робка!

— И как ленива любовь устоявшаяся, — с нежной насмешкой прибавляет мама, поглядывая на папу. — Мальчик собирает букет. Так трогательно!

Сэм действительно срывает иногда цветы, особенно ему по душе редкие маки — гости, занесенные с юга штата. Медово-золотые и алые головки пестреют на фоне серого сюртука, с ними переплетаются невзрачные соцветия клевера и васильки. Я отвожу глаза и изо всех сил сосредотачиваюсь на дурашливой перепалке родителей.

— Что, Селестина, тоже хочешь, чтобы твой старик гнул спину? — мирно ворчит отец. — Мало я дарил цветов, когда мы были молоды?

— И все полевые? — интересуется Флора Андерсен. — В этом есть что-то чудесное, такое невинное! В Нью-Йорке предпочитают розы. А в Италии лилии. Белые лилии…

— У лилий тяжелый запах, — откликается мама. — Да и вообще одна из прелестей провинциальной жизни — несомненно, цветы, за которые не надо отдавать доллары. Здесь можно было бы… — опять взгляд на папу, — оставаться романтичным супругом хоть до старости и при том экономить. Было бы желание.

— Ну, дорогая! — Он разводит руками. — Помнишь ли, что я назвал твоим именем свой первый пароход? Это куда романтичнее!

— Дымящее железное чудище! И если не ошибаюсь, оно уже затонуло!

— Ты же понимаешь. Все понимаешь, ну, Селли!

Андерсены смеются. Они понимают шутливость спора не хуже, чем я, давно привычная к подобным. У родителей чудесный брак, выросший из дружбы с малых лет. Куда бы мятежная душа ни влекла юного папу, мама следовала за ним. До самого Оровилла, тогда еще жалкой палаточной деревеньки, где не было почты, зато ходили легенды о золотых реках.