Самец причесанный

В песенке про Анри IV мне пришлось солировать – «кошки» знали только припев. Но, когда пришла их очередь, грянули дружно:

– Ля-ля-ля-ля, бум-бум! Ля-ля-ля-ля, бум-бум!..

Мы заканчивали, когда в круг, освещенный кострами, вступила Виталия. В руках она держала Гая.

– А я думаю, где мой муж? – сказала, присаживаясь. – Потом слышу: поет! Аве, девочки! Я скучала по вас.

– Аве! Аве!.. – послышалась со всех сторон.

– Хотите взглянуть на моего сына?

«Кошки», не сговариваясь, закивали. Вита осторожно вложила ребенка в руки ближайшей «кошки». Та благоговейно приняла сверток. Остальные стали приподниматься, чтоб разглядеть.

– Можно по очереди! – сказала Вита.

Лола распорядилась. «Кошки» стали осторожна передавать Гая с рук на руки. Каждая короткое время любовалась личиком ребенка, а затем протягивала его соседке. Я напрягся: вдруг уронят, но быстро сообразил – женщины, легко таскающие щит и спату, ребенка удержат. Гай путешествовал по рукам, никак на это не реагируя. Он спал, и ему было все равна «Сын турмы! – подумал я. – Да что турмы – когорты! Вырастет, расскажу ему. Он наверняка не поверит. Полтысячи хвостатых мам!.

.»

– Прости меня! – шепнула Виталия. – Я была не права.

– Я тебя очень люблю. Ты не пришел к ужину и я расстроилась.

– Не хотел видеть Лиону.

– Валерия сказала о вашем договоре. Я согласна. Как ты решишь, так и будет.

– Лиона очень красивая, – продолжила Вита. – Она центурион, а ее мать – трибун претория.

– В моем мире закон запрещает иметь двух жен. За это наказывают. Двоеженство запрещает и наша вера.

– В Паксе иначе, – сказала Вита. – Здесь много женщин и мало мужчин. У вас так не было?

– Случалось! – ответил я, вспомнив спор на интернет-форуме.

 – Несколько веков назад прошла большая война, которая опустошила континент. Она продолжалась тридцать лет, ее так и назвали: «Тридцатилетняя». В ходе войны погибло много мужчин, и тогда церковь – так называется наш Храм – разрешила уцелевшим брать несколько жен. Ранее это категорически запрещалось.

– Вот видишь! – сказала супруга. – Ты подумай!

– Хорошо! – пообещал я.

Гай наконец добрался до рук матери. Вита взяла сына и прижала его к груди. Гай подвигал губами, высунул язычок и снова затих. Я встал и откашлялся.

– Песня! Для моей любимой, подарившей мне сына!

До седьмого класса я солировал в хоре.

Директор уверяла, что у меня голос как у Робертино Лоретти. Она обожала итальянского мальчика и заставляла меня учить его песни. Мне пророчили славу оперного певца. Но в восьмом классе голос сломался, так что ни Пласидо Доминго, ни Лючано Паваротти, ни даже Баскова из меня не вышло. Я, впрочем, не расстроился: гимнастика нравилась мне больше. Но итальянские песенки я запомнил. В компании меня пробивало. Девчонки говорили: у меня приятный баритон.