Танцовщица в луче смерти

Может, вы все-таки и нам поможете по тому делу. Тоже не чужой вам человек.

– Я Нину очень жалею. Я Артему сказала, что просила ее уехать отсюда. Как зайчика ее затравили.

– Вы хотите сказать, что убийцы Нины Вешняк – не случайные люди?

– Может, и случайные. Только... не спаслась бы она от них по-любому.

Когда Виктория вышла, Мария довольно долго сидела за столом в напряженной позе, с расстроенным видом. Ну как встряхнуть эту Корнееву, чтоб она заговорила? Она же столько знает... Это чувствуется по всему... Мария набрала телефон Сергея.

– Привет. Корнееву допрашивала... Как всегда. То есть – не совсем. Просит встречи с Артемом Соколовым. Нет, ничего не вспомнила, хочет, чтобы он рассказал ей о состоянии матери.

– Ничего себе! Маша, она могла спросить это у тебя, у меня, на худой конец, правда, она меня в моем истинном амплуа еще не видела... да ей бы такую информацию дал кто угодно...

– Не поняла, к чему этот фонтан эмоций на ровном месте.

– Какое ровное! Маша, он ей глянулся. Как девушка девушке говорю. Вот это женщина! В гиблой ситуации она про мужчину думает...

– Господи, какой бред. Видел бы ты эту рабу любви. Сережа, ты, конечно, полный клоун. Давай, присылай своего Артема. Как бы то ни было, она на него реагирует.

– Можно слово сказать?

– Я в смысле промежутка в твоем монологе. Нам бы ордер на обыск квартиры Лебедевых, где Нина Вешняк жила.

– Что-нибудь конкретное?

– Да нет. Но там ее вещи остались.

– Они что, без обыска их не выдали?

– Я не стал смотреть чемодан с ее вещами. Они сказали, денег и документов нет. А их дочь, – злобного характера килограммов сто, – она сказала, что наверняка деньги были, родители их просто взяли.

– Ну, и что тебе обыск даст?

– Не знаю. Но что мы теряем?

Татьяна Лебедева поздно вечером шла по своему двору, возвращаясь с работы. Недалеко от подъезда, в темном месте у стены, околачивалась группа подростков. Один из них шагнул к Татьяне:

– Мужик, закурить нет?

Она медленно повернула в его сторону голову и просто посмотрела... Он шарахнулся от нее.

– Елки, – донеслось до нее. – Это баба. Психическая. Точно.

Она вошла в подъезд, открыла дверь квартиры, тяжело наклонилась и стащила поношенные кеды. Как всегда, раздраженно подумала: «Стул им поставить здесь никак невозможно». Сняла черную куртку, светлый берет, поправила короткие свалявшиеся волосы. В комнате горел свет, раздавались звуки телевизора, голоса матери и отчима. Это значит, он сидит, тянет свое пиво, а она прыгает вокруг него, прислуживает. Привычное раздражение достигло определенного градуса. В принципе раздражение и было жизненным тонусом Татьяны. Когда оно проходило, ей хотелось только одного: спать.

Она вошла в комнату ни на кого не глядя. Молча подошла к телевизору и выключила его.