Те, кто уходит и те, кто остается

 – «В каком смысле?» – настойчиво уточнил мой муж – обычно он делал так в разговоре с людьми, которых считал пустышками. – «Тебе не понять». – «Когда кто-то чего-то не понимает, – не унимался Пьетро, – ему это надо объяснить». Тут вмешался Паскуале: «Нечего тут объяснять, профессор, – усмехнулся он, – ты ведь мертв, хоть сам того и не знаешь, – подумай лучше об этом. Все тут мертвое – то, как вы живете, как говорите, и ваша уверенность в том, что вы такие умные, демократичные, левые. Как можно что-то объяснить мертвецу?»

Повисло напряжение. Я ничего не говорила: никак не могла отойти от того, что Надя облила меня грязью в моем собственном доме, будто так и надо.

Наконец они уехали, без предупреждения, как и появились. Просто взяли вещи и испарились. Только Паскуале, уже стоя на пороге, неожиданно грустно произнес:

– Чао, синьора Айрота.

Синьора Айрота. Неужели и бывший друг из квартала осуждал меня? Хотел сказать этим, что для него я больше не Лену, не Элена, не Элена Греко? А если для него, то и для других тоже? И для меня самой? Разве сама я не называлась всюду фамилией мужа, с тех пор как моя потеряла ту короткую славу, что выпала ей на долю? Я принялась приводить квартиру в порядок, особенно ванную, в которой они оставили жуткий бардак.

«Чтобы ноги этой парочки в моем доме больше не было, – сказал Пьетро. – Тот, кто так рассуждает об умственном труде, – фашист, даже если сам того не осознает. А таких, как она, я прекрасно знаю – в голове пустота».

Будто в подтверждение правоты Пьетро беспорядки вскоре обрели конкретику, затронув моих близких знакомых. От Мариарозы я узнала, что в Милане на Франко напали фашисты и избили так, что он лишился глаза.

Я сразу же выехала туда вместе с Деде и маленькой Эльзой. Мы ехали на поезде, я играла с девочками, кормила их, но в то же время с ностальгией вспоминала себя прежнюю (много же успело накопиться разных прежних меня!) – бедную необразованную подружку богатого и увлеченного политикой студента Франко Мари, – которая куда-то сгинула, а тут вдруг вынырнула из небытия.

Мы выпили много вина, потом Мариароза достала наркотик – она употребляла именно это слово, иногда в единственном, как сейчас, иногда во множественном числе.

Я тоже решила попробовать, исключительно потому, что даже после выпитого вина не находила ничего хорошего, за что можно было бы уцепиться. Моя золовка говорила все более сурово, а потом замолчала и разрыдалась. Я не знала, как ее утешить. Мне казалось, я слышу ее слезы, слышу звук, с которым они стекают из глаз по щекам. Вдруг она исчезла, исчезла комната, все стало черным. Я потеряла сознание.

Когда я пришла в себя, мне стало очень стыдно, и, чтобы самооправдаться, я внушила себе, что просто устала.