Те, кто уходит и те, кто остается

От бурных ссор мы переходили к страстным признаниям в любви, от взаимных упреков – вылетавших мне в кругленькие суммы, звонила-то я по межгороду, – к самым смелым откровениям, словно надеясь, что они помогут нам утолить взаимное желание. Однажды, устав от нытья Деде и Эльзы под дверью будки («Мам, выходи скорее, нам скучно»), я сказала ему:

– У меня есть только один способ поехать с тобой в Монпелье.

– Признаться во всем Пьетро.

– Ты действительно готова на это?

– Да, но при одном условии: ты расскажешь все Элеоноре.

Снова долгое молчание.

– Ты хочешь, чтобы я причинил боль Элеоноре и своему сыну? – тихо спросил Нино.

– Да. Я ведь собираюсь сделать то же самое с Пьетро и дочерьми. Решиться и значит причинить боль.

– Альбертино еще совсем маленький.

– Эльза тоже. А уж Деде просто этого не перенесет.

– Давай сделаем это после Монпелье?

– Нино, не играй со мной.

– А раз не играешь, будь последовательным: ты говоришь со своей женой, я говорю со своим мужем. Немедленно. Сегодня же вечером.

– Дай мне немного времени, это нелегко.

– Хорошо, – сказала я. – Закончим на этом.

– Я и так слишком долго ждала. Надо было раньше решиться.

– Что ты собираешься делать?

– Признать, что мой брак больше не имеет смысла, и пойти своей дорогой.

– Ты приедешь ко мне в Монпелье?

– Я сказала: пойти своей дорогой, а не твоей. Между нами все кончено.

Я вышла из будки в слезах. «Мама, ты ушиблась?» – спросила Эльза. «Нет, со мной все хорошо, это бабушке нездоровится». Слезы сами лились у меня из глаз, пугая Эльзу и Деде.

Последние дни отпуска я только и делала, что плакала. Я говорила, что плохо себя чувствую, что слишком жарко, что у меня болит голова, и отправляла Пьетро с дочками на море, а сама ложилась в постель и рыдала в подушку.

Я ненавидела себя за эту слабость: так я не ревела даже в детстве. Еще девчонками мы с Лилой запрещали себе плакать, а если нам и случалось пустить слезу, то в исключительных обстоятельствах и никогда надолго: нам было слишком стыдно, и мы брали себя в руки. А тут как будто у меня в голове забил родник, как в «Неистовом Роланде» Ариосто: даже когда к приходу Пьетро, Деде и Эльзы я заставляла себя успокоиться и бежала умываться, слезы не иссякали, в любую минуту готовые хлынуть из глаз по уже проложенному руслу. На самом деле я не была нужна Нино. Он много притворялся и мало любил. Ему просто хотелось трахнуть меня – да, трахнуть, как он трахал бессчетное число других женщин; но остаться со мной навсегда, порвав с женой, в его планы не входило. Может, он все еще был влюблен в Лилу. Может, он всю жизнь любил одну ее, как многие из тех, кто ее знал. Поэтому он всю жизнь проживет с Элеонорой.