Царский витязь. Том 2

Поистине, Боги свои дары одним лишь показывают, другим в руки дают, иным даже щедро… но не настолько же? Ворон, ходячая слава и ужас воинского пути, владел доставшимся голосом, как послушным резцом. Не трелями слух тешил – высекал образы, зримые, ощутимые. Вот хмельное торжество отважного ратоборца. Вот уходящее, гаснущее благородство сражённого. Ворон пел так, будто сам вкладывал всю волю в короткое напутствие победителю:

После таких-то речей как не рассыпаться прежде простому и ясному миру победоносца! Голос будто крылья распахнул, явил безбрежную мощь, вознёс участь воина к новой и невиданной высоте.

Лихарь видел взгляд учителя, устремлённый на дикомыта. Сидя с учениками, Ветер в открытую любовался удачей всей жизни. Вершиной многолетних трудов.

Против обыкновения, Лихарь не ощутил больной ревности. Душу ограждала завтрашняя удача. «Прибежит Белозуб. Повинную стрелу поднесёт. Тогда увидишь, отец, кому какая цена…»

Песня увенчалась невозможно долгим, медленно замирающим вздохом. Прошлое, восставшее в суровой телесности, снова завлекалось туманами. Наконец стало тихо. И ещё долго было совсем тихо.

Неустроево неустройство

– Эй!.. – долетел со стороны леса голос Пороши.

Оклик словно бы вернул все прочие звуки. Снежные шорохи, скрип рожнов, шипение жира, капающего в горячие угли.

– Нос привёл, – засмеялся Хотён.

Дурманящий запах почти готового мяса вправду был ощутим за версту. Однако Пороша вернулся в притон не сам по себе, даже не с товарищем по дозору. За ним, весь в белой о́киди, следовал чужой лыжник.

Парни начали вскакивать. Праздник праздником, а оружие у всех было наготове.

– Кого привёл, сын? – спросил Ветер.

– Девку, отец! – отозвался Пороша. – Речётся Неустроевой захребетницей. Самого главного моранича велит показать!

– Девку, – заволновалось тайное воинство.

Отроков Чёрной Пятери ласково принимали в острожках и затонах, лукавые любушки норовили заглянуть в крепость, но эта, одёжная без почтения к морозу, пришла за другим. С одного взгляда видно: не по зрелому умыслу в путь сорвалась – от погибели удирала.

Вблизи костра она сдёрнула утлый плат, намотанный на лицо. Тёмные волосы, тёмные ввалившиеся глаза. Шагнула прямо к Ветру, неловко, подвернув лыжи, бухнулась в ноги:

– Батюшка… оборони! Злые вороги натекли…

Старик Неустрой жил на севере, в дальней во́рге залива.

Тамошний люд уже к Чёрной Пятери не тянул. Однако лесной притон обжил старое селище, от которого пошли чуть не все здешние острожки и затоны. Какое ни есть, а родство. Ветер нагнулся, поднял девку. Заглянул в лицо, спросил ровным голосом, грозно, торжественно:

– Кто смеет обидеть сущих в тени дома Владычицы?

Она пыталась говорить, губы слушались плохо, зубы постукивали.