Убийство городов

Второй ополченец, Ромашка, имел крупное лицо, золотистую щетину, темно-синие глаза и большие осторожные руки, в которых он держал колосок пшеницы, аккуратно извлекая из него спелые зерна. Он слыл целителем. В хате, которую занимал, висели пучки трав, стояли склянки с отварами. Отдежурив на передовой, он уходил за село, где оставалась невспаханная степь. Одиноко бродил, нагибаясь, срывая головки цветов, выкапывая корешки. Не обращал внимания на пролетавшие штурмовики.

– Ну, ты, цветик божий, скажи, за что люди воюют? – Жила насмешливо смотрел, как из колоска на темную ладонь Ромашки выпадают пшеничные зерна.

 – Одни воюют за Сталина. Другие за Гитлера. Третьи за Христа. Тот за еврейского бога. Тот за мусульманского. А все за войну воюют. Вот и выходит, что у всех человеков бог – это война.

Ромашка собрал на ладонь белые зерна. Выбросил пустой колосок. Кинул зерна в большой темный рот и медленно жевал.

– Войну черт придумал, – произнес он, проглотив зерна. – Бог мирит, а черт ссорит. Только люди опомнятся, начнут обниматься, а черт им в душу плюнет, и они опять воевать. Всем нам в душу черт плюнул.

– Я войну люблю. Война меня из тюрьмы увела.

Меня хохлы на зоне заставляли мочу пить. Поссут на землю, мордой ткнут: «Ешь!» Теперь я им в рот ссать буду.

– Ты, Жила, больной. Тебе черт в душу плюнул. Приходи ко мне в хату. Я тебя лечить буду. Травы заварю. Ко мне старушки приходят, которые без лекарств остались. Детишки приходят, которые заикаться стали. Я их лечу.

– Мне твои старушки и травки на хер не нужны. Мне баба нужна. Здесь одна баба ходит с косой. Ее в постель положить и лечиться.

– Сейчас не до баб. Горе кругом. И люди, и звери, и птицы, и травы – все страдают.

Надо обождать, когда война кончится.

– Дураки вроде тебя терпят и ждут. А умные на войне свое не пропустят. Ты погляди на шоссе. Углевозки одна за другой идут. Уголек ворованный везут в Россию, а может, и украм толкают. Миллионы в карман кладут.

– Ничего про это не знаю.

– Наш-то, Курок, Ленина любит. Идейный. Ему бы пару шахт взять под личный контроль. Он бы после войны горя не знал. И нам обломилось бы.

– Курок в Бога не верит, а Бог в нем есть. Потому и не вор.

– Надо мне от вас, идейных, к казачкам податься. А то как пришел к вам без штанов, так и хожу.

– Черт в тебя плюнул, Жила. Приходи, дам тебе траву чертогон.

Над полем кружил ворон. Его редкое карканье трескуче разносилось в знойном воздухе. Ворон приблизился к селу и сел на одинокий столб с обрывками проводов. Было видно, как переливается на солнце его черно-синее оперение. Жила осторожно подтянул к себе автомат. Прицелился в ворона и выстрелил. Одиночный выстрел чмокнул в тугое птичье оперение, и ворон, разорванный в клочья, упал. Дернулся пару раз и замер черно-красным недвижным ворохом.