Убийство городов

Набьете пузо, ко мне, на склад. Получите форму. Заплат не считать, пальцев не хватит. Модельеров нема. Слухай меня. Теперь вы все донецкие. А Донецк хоть и не первый город в мире, но и не второй. Донбасс свое возьмет, где бы оно ни лежало. – Он хмыкнул, давая понять новобранцам, что теперь их благополучие напрямую зависит от его расположения к ним.

Столовая помещалась рядом. Длинные столы, лавки. Окно в стене, сквозь которое подавали порции. Ополченцы алюминиевыми ложками из пластмассовых мисок хлебали борщ. Брали с подноса грубо нарезанный хлеб. Рябинин встал в очередь, видел, как забирают миски осетин Мераб, каталонец Аурелио и бережно, боясь расплескать, несут к столу.

В окне появлялось знакомое, загорелое, с голубыми глазами лицо. Полная женская рука с половником черпала из большой кастрюли борщ, наполняла пластмассовые, грязно-серого цвета миски. Когда очередь дошла до Рябинина, женщина посмотрела на него из окна, куда-то скрылась. Вернулась, взмахнула половником и выставила большую фаянсовую миску, полную дымящегося борща. Миска была покрыта ярким узором, птицами, цветами и ягодами. Казалась драгоценной среди бесцветных пластмассовых посудин. Рябинин изумленно взглянул на женщину. Та молча, печально улыбнулась и кивнула ему.

– Ты ей вроде понравился, – усмехнулся калмык Валерий, разглядывая волшебных птиц, сверкавших глазурью. – Из такой есть вкуснее.

– Он писатель, ему положено, – сказал чеченец Адам, блеснув зелеными глазами.

Все посмеивались. Серб Драгош прижал к виску два пальца, отдавая Рябинину честь. Каталонец Аурелио снял перед Рябининым несуществующую шляпу.

– Дураки, – произнес немолодой, с небритым лицом ополченец, у которого кромки век под ресницами были в несмываемой угольной пыли.

 – У Матвевны три недели назад сына убило. С нами воевал. Она ему из дома тарелку принесла, из нее кормила. Три недели этой тарелки не видел, а теперь появилась. Значит, Матвевне полегче стало.

Рябинин ел солдатский борщ, видя, как смотрят на него из окна выцветшие голубые глаза. И возникло странное чувство, что в нем, наряду с его собственной душой, поселилась еще одна. Немолодая горюющая женщина своими голубыми глазами возложила на Рябинина таинственное бремя. Увидела в нем погибшего сына.

Он кончил обед, состоящий из одного-единственного блюда. Подошел к крану с водой и вымыл миску, глядя, как сверкают глазированные райские птицы и волшебные цветы. Вместе с ним этот узор разглядывали другие глаза, таящиеся в глубине его собственных глаз.

– Спасибо, Матвевна. Очень вкусно.

– На здоровье, сынок, – слабо кивнула женщина.

Новобранцы потянулись на склад. Зам по тылу Густой выхватывал из пятнистого вороха стираные и неглаженые рубахи и брюки и совал новобранцам.

– Ремень достань сам.