Усадьба ожившего мрака

В усмешке этой верхняя губа вздернулась вверх, обнажая клыки…

Митяй закричал, дернулся, пытаясь высвободиться из смертельной хватки чужого сна, пытаясь вернуться в собственное тело и остановить непоправимое…

Его не пустили. Держали крепко. Наверное, потому что кино еще не кончилось. Или это уже другое кино?

…Под ногами чавкало болото. Настырно и мерзко гудел гнус. Собаки рвались с поводков и тихонько поскуливали. Собаки были умнее своих хозяев, они не хотели лезть в самый центр трясины. А на хозяевах была немецкая форма. Митяй насчитал двадцать человек, прежде чем сбился со счета.

Сбился потому, что увидел того, кто не так давно шел по их с Севой следу, а потом приходил в Гремучую лощину за костями мертвого упыря. Вольф. Кажется, так его называл Влас Петрович. Волк о двух ногах во главе песьей стаи.

Митяй знал, куда они идут и зачем. Для этого ему не нужно было досматривать это кино. Для этого ему хватило собственных мозгов. Каратели собирались уничтожить партизанский отряд. Может быть, уже уничтожили. Какое там время суток в этом кино? Утро? Или вечер? Что ему показывают? Прошлое или будущее? Зачем ему вообще это все показывают?

Кино закончилось, и он снова оказался перед хрустальным гробом.

Танюшка, мертвая царевна, лежала в нем с закрытыми глазами. Наверное, потому, что глаза ее были закрыты, кино и закончилось. Ее длинные ресницы подрагивали, тени от них ложились на впалые щеки, превращая некогда красивое девичье лицо в старушечью маску. В этой маске Митяю на мгновение почудилась баба Оля, а потом еще несколько незнакомых, но удивительно похожих между собой женщин. Словно бы кожа на Танюшкином лице текла, как тот самый сценический грим, про который рассказывала фифа. Текла, менялась, превращая одно лицо в другое. Кто из них, из этих женщин, показывал ему кино? И где сейчас сама Танюшка? Что с ней творится?

Касаться девичьей руки было страшно, но Митяй все равно коснулся, потянул вверх край широкого рукава, обнажая до синевы бледную кожу и исколотые, воспаленные вены. Где бы она ни была, ее мучили. С ней делали что-то такое, что ни в коем случае нельзя делать с живым человеком. Ее лишали силы. У нее забирали кровь.

Потому она такая бледная и неживая. Сейчас она такая, каким был он всего сутки назад. Его спасли, а она все еще мучается, пытается докричаться до них с помощью снов. До него, до Митяя, докричаться. Потому что остальные не слышат. Сева бы и рад, но у него не получается. А у него с Танюшкой теперь общая, вымаранная в крови цепь, на которую посадил их обоих фон Клейст. И плевать, что цепь эта не видна. Она есть, и Митяй каждую секунду слышит ее бряцанье.

– Что мне делать? – спросил он шепотом у Танюшки.