Усадьба ожившего мрака

Наверное, поэтому Митяй не сразу признал в мертвой царевне Танюшку. Из-за хламиды и бритой головы.

Переступать порог камеры с хрустальным гробом было страшно, казалось, что дверь захлопнется прямо за ним, а на шее защелкнется холодный железный ошейник. Ошейника нигде не было видно, осталось только вмурованное в стену кольцо. А дверь Митяй предусмотрительно подпер тяжелым стулом.

Легче не стало, но он сделал, что мог. Остальное от него не зависело. Остальное было осколками чужого сна, в который он прокрался незваным гостем. Или званым?

Митяй сделал несколько шагов к гробу, уставился на Танюшкино безмятежное лицо.

Впрочем, безмятежным оно оставалось недолго. Распахнулись глаза, как тогда, в операционной. Распахнулись и уставились в никуда черными, во всю радужку, зрачками. Танюшка села в этом своем хрустальном гробу, вцепилась худыми пальцами в борта, подалась вперед. Казалось, она не просто смотрит в никуда, казалось, что там, в этой загадочной пустоте, ей показывают кино. И если присмотреться, обрывки этого кино можно разглядеть на дне ее глаз. Нужно лишь подойти поближе.

Митяй подошел. Потому что дурак и бестолочь! Потому что мамка мало била в детстве и не объясняла, как опасны мертвые. Даже если это мертвые царевны.

Она сжала его запястье с такой силой, что захрустели кости. Сжала, потянула к себе, к своему бледному, по-упыриному равнодушному лицу. Уставилась черными провалами глаза прямо ему в глаза, шепнула, не разжимая бледных губ:

Как он не хотел смотреть! Не хотел видеть то страшное кино, которое показывали ей, а она пыталась показать ему. Но не вырваться из этой нечеловеческой хватки! И из плена черных, уже совсем не синих глаз тоже не вырваться…

…Они спали вповалку.

Они с Севой. Митяй сразу и не понял, что видит свое собственное тело. Тело сжалось, подтянуло коленки к подбородку. Глазные яблоки под тонкой кожей век двигались. Конечно двигались! Ведь его заставляли смотреть кино! Сева метался во сне, что-то бормотал. Наверное, пытался проснуться. Или перейти из одного сна в другой. Но у него ничего не получалось, поэтому он метался.

Влас Петрович спал на неудобном диване, подсунув под щеку ладонь, словно маленький.

Ему тоже снился какой-то сон. Во сне этом он улыбался. Даже странно, в жизни не улыбался, а во сне – пожалуйста…

А батя… А бати в кабинете не было. И в гостиной его тоже не было.

Батя был в нарядной, изукрашенной всякими дамскими штучками спальне, стоял перед кроватью, на которой раскинулась эта фифа Стелла. Фифа спала, а батя смотрел на нее задумчивым, каким-то отрешенным взглядом. В глазах его поблескивали красные огоньки, почти как в глазах Горыныча. Губы кривила горькая усмешка.