Волчье кладбище

Очевидно, чтобы я от него вдруг не закрылся, не успев выговориться.

Он вошёл в правую дверцу исповедального шкафа, оставляя для меня левую. Меня это позлило, потому как я – человек принципов и привычек.

Я Адаму в начале семестра этот момент сразу прояснил: правая сторона шкафа – моя. Хотя эта штука больше напоминала пыточный механизм. В одной книжке Адама видел. Назывался «Железная дева» (пикантно, на мой взгляд). По размеру он казался как раз как одна из этих кабинок. Туда ставили бедолагу, как швабру в чулан, и захлопывали дверь. Внутри на стенах были усажены длинные гвозди. Они протыкали пытаемого таким образом, чтобы не задеть жизненно важных органов, и человек, мучаясь, выдавал информацию.

Меня собирались так нанизать, чтоб я покаялся. То есть это я сам себя решил подвергнуть такой экзекуции. Для эксперимента. А потом сам себя испугал.

В общем-то, я ломался недолго, пару минут где-то. Представлял себе эти гвозди, и как они мне в тело, как пиявки, впивались. Захотелось в туалет, и тут же голова заболела, и подступила тошнота, прям как в детстве, когда нужно было к врачу на укол и на ходу сочинялись отговорки. Я ухмыльнулся, заложил язык за щёку и завалился в левую кабинку.

Внутри оказалось угрюмо, тесно. Как в гробу, наверное. А ещё я сразу подумал о Мэтью. Он бы застрял тут, как тот кальмар в кладовке. Пахло старым деревом и маслом. Я опустился на узкую скамеечку, едва умещаясь и недоумевая, что вообще тут забыл.

В полной тишине вдруг резко отворилась крохотная створка по левую сторону. Я мотнул головой, чтобы чёлка легла, как надо. Если Господь это видит, то я должен нормально выглядеть. А как же!

Лерри молчал, и тогда я выдал мрачно:

– Здесь мило. Только тесновато.

Я сглотнул, попытался сконцентрироваться.

– Мой отец тоже воевал, – сухо выдал я. – Знаете, у него вся жизнь по полочкам разложена, всё в ней анализируется и поддаётся жёсткой логике. На войну он уезжал чёрствым сухарём с коркой прагматизма, таким же и вернулся.

– Я хочу спросить у вас. Я… знаю про ваше прошлое. Про женщин.

Не отозвался. Наверно, и бровью не повёл и внутренне был спокоен, как этот алебастровый святой в нише.

– Я слышал об осколке снаряда, которым вас ранило. Вы тогда закрыли собой мистера Кочински. Он вам по гроб жизни теперь благодарен… То есть про гроб – сейчас это лишнее… Чёрт! Ох, простите!

– Но на вас это ранение сильно отразилось, – попытался я контролировать речь разумом. – Вы уже сколько лет здесь служите?

– Должно быть, уже много, – заговорил Лерри. Голос из-за деревянной панели звучал гулко и безлико.

– Я не вправе спрашивать, но во мне это сидит. Понимаете, мне это важно.

– Что тебя мучает, Макс?

Я запустил пятерню в волосы.

– Вы так просто отказались от женщин в угоду церкви. Из-за войны. В таком юном возрасте.