Волчье кладбище

Просто, видишь ли…

Лерри прочистил горло.

– Во мне осталась пустота, я не нашёл, чем её заполнить. У меня был смысл жизни: моё настоящее. Ни мысли о будущем. Прекрасное время. Бесценное. И у меня это настоящее вдруг отняли, выдрали с корнями.

Он помолчал с минуту. Послышался шорох ткани. Лерри перебирал пальцами сутану.

– Война отрывала руки и ноги, отнимала разум. Меня лишили пустяка, если уж сравнивать. Наверняка не меня одного в этом смысле. Но другие, уверен, в большинстве своём переключились на что-то, свыклись и просто радовались, что остались живы. Я, к несчастью, оказался в меньшинстве, один на один со своей проблемой.

Мне стало отчаянно стыдно и жалко отца Лерри. Ведь это я заставил его говорить о самом больном. Да ещё перед таким циничным балбесом, как я.

Отец Лерри продолжал свою печальную повесть.

– А насильно наполнить себя чем-то оказалось непросто. У меня ни родителей, ни запасного плана на жизнь в тот момент не было. Первая мысль была пойти надраться как следует, чтобы не просыпаться никогда. Тогда я уже видел, во что превращался бедняга Секвойя. Он с молодости запил, как только его семья потеряла всё до пенни. А я решил, что не стану себя добровольно ещё и этим добивать. Но свой гнев и обиду мне было необходимо куда-то пристроить.

Я знал, что церковь – это самообман. Зыбкая иллюзия, куда уходят, когда не знают, куда ещё обратиться. Я принялся изучать религию, не веря в неё. Мне просто требовалось утешение. Больных ведь часто успокаивают, говоря им неправду. Однако утешение не наступало. Стал надеяться, что обида стихнет со временем, что рана заживёт, пока я усердно занимаю себя, что я, наконец, смирюсь. Не выходило.

Он замолчал, наверное, ужаснувшись, что вот так потрошит сам себя перед каким-то ничтожным юнцом, который вряд ли поймёт его боль. Я слышал его взволнованное дыхание и тоже ужасался глубине человеческого горя, которое было сейчас так близко от меня, прямо за тонкой стенкой.

– Понимаешь, во мне от природы был запал, я его тратил, не задумываясь. Теперь же я не мог освободиться, энергия копилась, переливалась в агрессию, злость. Контролировать эмоции удавалось с трудом. Мне потребовалось много лет, чтобы утихомирить бурю внутри. Спросишь, есть ли смысл в такой жизни, которую не любишь?

Я молчал. Что я мог ему сказать?

Он раздумывал какое-то время.

– Не знаю, Макс. У меня до сих пор нет ответа. Но, – изрёк священник вдруг поразительно бодрым голосом, – сегодня я умею находить радость в каждом дне, как делал раньше. Только источник поменялся. Пение птиц, запахи трав из леса, вкусный обед…

Лерри негромко засмеялся. А я в прострации какой-то пребывал.

Питер был моей лучшей стороной. Тео – худшей. А Лерри – тем, кем стану я при неудачном стечении обстоятельств.