Жена для генерального

Громко, как бой ритуальных барабанов.

Под этот бой в окружении охраны я пулей вылетел из машины. Под него, не разбирая дороги, бросился к дому и, не чувствуя ступеней под ногами, поднялся на третий этаж.

После порога бой резко прекратился. От открывшегося из коридора вида в груди, казалось, больше не осталось ничего живого. На полу, связанные стяжками, лежали бандиты. Рядом с ними, скаля пасть, стоял пес. А на диване в гостиной, бледная как мел, сидела моя любимая и крепко прижимала к груди заплаканную дочь. 

От облегчения я чуть не свалился на пол третьим. Понадобились все силы, чтобы пройти последние пять шагов до мышки, и чудо, чтобы выжать из себя три коротких слова:

То ли спросил слишком тихо, то ли произнес лишь в своем воображении, никто не ответил. Аглая стеклянным взглядом смотрела мне в глаза. Наша няня пялилась на нас всех, будто мы какое-то экзотическое шоу. И только моя малышка тянула ручки и, словно хотела рассказать за троих, цокала губами.

Это цоканье и Сашин радостный взгляд добили меня окончательно. Уже ничего не спрашивая, я забрал из рук Аглаи ребенка. Уселся на пол. И с шумом сделал первый свободный вдох за последние три с половиной часа.

Не знаю, можно ли захмелеть от кислорода, но опьянение накрыло тут же. Как лопатой по голове получил.

В этом забытьи, словно на экране телевизора, пронеслись приход Бадоева с выносом тел. Незаметным остался уход няньки и пса. И только через хрен знает сколько минут в квартире снова запульсировала жизнь.

Моя испуганная мышка пробуждалась, как спящая красавица. Но не сказочная, обрадовавшаяся слюнявому поцелую первого встречного мужика. А настоящая.

С топаньем ногой, попыткой забрать улыбающуюся дочь. С осторожным тихим криком, похожим на змеиное шипение. И с молниями из глаз.

Так и хотелось ради нее, такой горячей, скинуть личину последнего урода и начать каяться. Долго, обстоятельно, рассказывая все детали давнего плана по спасению и воруя поцелуи, без которых уже жить не мог. 

Ни за что бы она мне не поверила. Год – все же слишком большой срок, чтобы любая правда въелась в подкорку. Но я бы в лепешку расшибся. Головой ломал бы стену между нами. Насильно заставлял бы слушать.

Мне бы хотя бы один ее взгляд с надеждой. Хоть с удивлением, как было возле гостиницы.

Но нынешняя мышка, отстоявшая своего ребенка у бандитской своры, мало была похожа на ту растерянную девушку с цветами.

В охапку ее сгрести хотелось и больше не отпускать, но действовать пришлось жестко.

– У тебя пятнадцать минут на сборы! Мы летим в Питер. – Нехотя, словно ампутировал часть себя, я отдал Аглае дочку. – Оставаться здесь небезопасно. В покое вас обеих не оставят.

– Что? – острый подбородок дрогнул. – Я... Я не хочу с тобой никуда ехать.

– Прости, родная. Но полетишь.