Живые и взрослые

За окном — бледным светом горит небо, бесконечными линиями перекрещиваются провода — словно несколько человек опустили карандаши на рулон самописца, слабо двигают ими, а лента все разматывается и разматывается, линии все длятся и длятся, то сближаясь, то расходясь, пересекаясь, сливаясь вместе…

Ника вспоминает, как Алурин погладил ее по голове и сказал, что она похожа на его дочку. Ей немного обидно, что Марина взяла пистолеты себе: совсем немножко, но Ника чувствует себя наследницей Алурина. Ладно бы Гоша, но Марина-то тут при чем?

Провода за окном никак не кончаются, и невозможно оторвать глаз от их лаконичного узора на фоне блеклого неба. Когда-то, много лет назад, Ника тоже ездила на поезде — с мамой и папой, тоже смотрела в окно на перекрещивающиеся линии проводов, на пробегающие домики, тоже слушала стук колес, металлический грохот, механическое дыхание поезда, такое же, как сегодня, неизменное, вечное, нескончаемое, как провода за окном.

— Гоша, — говорит Ника, — мы найдем твою маму. Обязательно найдем, честное слово.

А потом осторожно протягивает в сторону руку и касается Гошиной кисти. Никины пальцы сжимают его ладонь, и ей кажется: мальчик отвечает на пожатие.

Вот так они и стоят: в грязном прокуренном тамбуре, ни говоря ни слова, слушая грохот поезда, глядя в окно, взявшись за руки.

Вагон спит: спят в своих спальниках восьмиклассники, Зиночка улыбается во сне, с лица ДэДэ даже сейчас не сходит брезгливая гримаса, спит, закутавшись с головой, Марина, сопит носом Лева, спит на столике недочитанная книжка, спит в стакане недопитый чай, спят на полу резиновые сапоги, туристические ботинки, кеды, кроссовки, спит аккуратно сложенное платье Зиночки, спит ее мертвая красная куртка, спит костюм ДэДэ, спят брезентовые штормовки, спят в своих чехлах палатки, металлические серебристые колья, тяжелые рюкзаки — а где-то у них на дне, среди прочих девчачьих вещей, спит мертвый интердвижок, спит старый дэдоскоп, спят магнитные свечи, разрывные патроны, два пистолета, серебряный боевой нож.

Гоша уверен — они им еще пригодятся.

Мох такой густой, что нога проваливается по щиколотку. Густой и разноцветный: зеленый, бурый, красноватый, даже белый. Словно миниатюрный доисторический лес. Гоша так и видит, будто крошечные древние деревья распрямляются, чтобы скрыть отпечаток Никиных кед — и тут же снова согнуться под Гошиной ногой.

Интересно, где-нибудь в Заграничье остались древние леса с огромными папоротниками и гигантскими лишайниками? Ведь где-то должны пастись ушедшие динозавры и другие исчезнувшие звери?

Лямки рюкзака врезаются в плечи, Гоша идет согнувшись. Пятки Никиных кед, носок его ботинка, левая, правая, левый, правый.