Дочь палача

Он как раз склонился над знахаркой и обматывал ей мокрой тряпкой опухшую руку. Тряпка была грязной и пахла так, словно прежде ею чего только уже не обматывали.

— Ну? — спросил секретарь. Он рассматривал плачущую знахарку с таким интересом, будто перед ним лежала редкостная и вымирающая зверюшка. Крики теперь перешли в непрерывный плач, похожий на детский.

— Простой кровоподтек, не более, — ответил Бонифаций Фронвизер и затянул тряпку на узел. — Хотя большой и средний пальцы, возможно, сломаны. Я приложил арнику и дубовую кору, припухлость скоро пройдет.

— Я спрашиваю, в здравой ли она памяти? — пояснил Лехнер.

Лекарь покорно кивнул, складывая обратно все в мешок с мазями, ржавыми ножами и распятием.

— Правда, пытку я бы советовал продолжать уже на другой руке. Иначе она может снова потерять сознание.

— Благодарю за заботу, — сказал Лехнер и сунул лекарю целый гульден. — Можешь идти. Будь поблизости; если потребуешься, мы позовем тебя снова.

Несколько раз поклонившись, лекарь попрощался и поспешил на улицу. Там он покачал головой. Фронвизер никогда не понимал, зачем лечить тех, кого и так уже пытают.

Если допрос с пристрастием начался однажды, то, так или иначе, подозреваемых либо отправляли на костер, либо колесовали. Исключения были редки. Знахарка в любом случае должна умереть, пускай его сын Симон и убежден в ее невиновности. Что ж, по крайней мере, Бонифаций Фронвизер на этом еще и заработал. И кто знает, вполне возможно, что его позовут снова…

Довольно поигрывая гульденом в кармане, он отправился к рыночной площади, купить себе горячего мясного паштета. Лечение пробудило в нем аппетит.

Свидетели и секретарь уже расселись по своим местам в камере пыток.

Они ждали, чтобы палач спустился к ним со знахаркой и заставил ее говорить. Лехнер приказал приготовить для всех вино, хлеб и холодное жаркое — сегодняшний допрос мог затянуться. Секретарь не зря считал Штехлин упрямой. Ну и ладно, у них по меньшей мере еще два дня до того, как сюда прибудет княжеский управляющий со своей свитой и городская казна порядочно опустеет. До этого времени знахарка признается, Лехнер в этом не сомневался.

Однако палач все не появлялся, а без него начинать было нельзя.

Секретарь нетерпеливо побарабанил пальцами по столу.

— Куизля ведь оповестили, да? — спросил он одного из стражников. Тот кивнул.

— Может, он опять напился, — прокаркал свидетель Бертхольд, который и сам-то выглядел так, словно разыскали его не в пекарне, а в одном из кабаков за рыночной площадью. Одежда его была перепачкана мукой и пивом, волосы взъерошены, а пахло от него, как от пивного бочонка. Он жадно опустошил свою кружку вина и наполнил снова.

— Повоздержались бы, — упрекнул его Якоб Шреефогль.