Дочь палача

Думал, наступил нам конец… Но теперь мне видятся довольно… неожиданные возможности.

Аристократ подошел к камину и вынул из него кочергу. Ее кончик раскалился докрасна. Он поднес ее к щеке Симона, и тот почувствовал исходивший от него жар. Георг самодовольно улыбнулся и продолжал:

— Когда в подвале нам позволили наблюдать за работой палача, я вдруг понял, что мне и самому бы это занятие понравилось. Крики, вонь мяса, умоляющие взгляды… Только вот ведьма не совсем мне по вкусу, а ты…

Он быстрым движением опустил кочергу и прижал к штанам Симона. Раскаленное железо прожгло ткань, и кожа на бедре зашипела. На глазах у Симона выступили слезы. Он громко взвыл, но через кляп во рту вырвался лишь сдавленный стон. Лекарь беспомощно заметался на стуле. Наконец Георг убрал кочергу и, холодно улыбнувшись, взглянул ему в глаза.

— Милые штанишки… Так это и есть новая мода… как их бишь называют? Ренгравы? Жалко, да. Ты, конечно, горлопан, но хоть в моде смыслишь. Ума не приложу, как вшивый лекарь раздобыл такую одежду. Но шутки в сторону…

Он пододвинул второй стул и, откинувшись на спинку, сел напротив Симона.

— То, что сейчас было, — жалкое подобие той боли, которую тебе еще предстоит познать. Я хочу… — Он указал кочергой в грудь Симону. — Хочу, чтобы ты сказал мне, где клад. Лучше скажи сразу. Рано или поздно ты все равно заговоришь.

Симон отчаянно замотал головой. Даже если бы он захотел, то не смог бы сказать. Он, конечно, догадывался, что палач нашел клад. Ведь Куизль сегодня весь день то и дело намекал ему на это. Но с уверенностью лекарь сказать не мог.

Георг расценил его движение как отказ. Он огорченно поднялся и снова направился к камину.

— Жаль, — проговорил он. — Тогда и замечательный кафтан придется попортить. Кто его вообще раскроил? Живет-то он точно не в Шонгау, да?

Дворянин сунул кочергу в огонь и стал ждать, пока та снова покраснеет. Через открытое окно до Симона доносились смех и музыка. Праздник был всего в двух шагах, но внимательный наблюдатель увидел бы снаружи лишь яркий свет и человека, сидящего на стуле спиной к окну. Георгу уж точно никто не сможет помешать. Все лакеи и служанки были сейчас на площади, и их, скорее всего, освободили до утра. Кто-нибудь другой войдет в этот дом не раньше полуночи.

На полу позади Симона с тихим стоном корчился Маттиас Августин. Боли, похоже, отступили, но подняться он был не в состоянии. Симон молился, чтобы старик не потерял сознание. Августин-старший был его единственной надеждой. Может, ему удастся образумить своего ополоумевшего сына. Ибо Симон понял, что с головой у Георга было явно не все в порядке.

— Отец всегда считал меня только пижоном, — сказал Георг. Он без конца поворачивал кочергу в углях и чуть ли не зачарованно смотрел на пламя.