Дорога в Китеж

– …несчастье, – услышал Константин. – Заклинаю тебя… Не ходи…

– Куда, батюшка? – вскричал великий князь.

– …Завтра… Во дворец… Не ходи… Чернота и мрак… Шешшение…Сессетельство… Прссстация…

Речь стала невнятной.

– Я не понимаю! – залепетал великий князь. – Не понимаю!

– Обещщай, обещщай… – снова донеслось членораздельное. – Покориссь отцовской воле…

– Отвечайте скорей! – воскликнул Юм. – Дух отдаляется!

– Да-да, обещаю! – воскликнул потрясенный Константин.

Он много лет увлекался спиритизмом, навидался всякого, но никогда еще не получал грозных предостережений из Иного Мира.

Пузырь на скатерти сдулся. Юм обессиленно упал на стул. Гости молчали, пораженные увиденным и услышанным.

– Неужто вы в самом деле не поедете? – раздался голос Воронцова. – Вы дали слово!

У великого князя стеклышки болтались на шнурке, глаза растерянно щурились на свечи.

– Вы же слышали… Я обещал духу отца. Как я могу не повиноваться!

– Тоже еще Гамлет! – довольно громко процедил председатель судейского съезда и в ярости вышел из салона, даже не поклонившись хозяйке, что для всегда учтивого Эжена было невообразимо.

Евгения Николаевича давили бешенство и бессилие – отвратительнейшее сочетание эмоций. Приличных слов, способных выразить это душевное состояние, в русском языке не существовало, а матерных Воронцов не употреблял. Грубо ругаться он умел только по-французски.

– Pute de merde de con! – бормотал он, принимая у швейцара шляпу, плащ и перчатки. Однако не забыл поблагодарить слугу. – Спасибо, голубчик… – И снова, уже в дверях: – Salaud! Connard!

Речь шла о спасении молодой жизни, об общественной угрозе, но стоило какому-то заезжему шарлатану напустить туману, и угас, как светоч, дивный гений, увял торжественный венок.

Держиморды вроде графа Толстого при всей их пещерности по крайней мере люди действия и не прячутся за красивой фразой, горько думал Эжен. Без экивоков заявляют: «Мы – хозяева, вы – собачья свора, вот вам плетка. А кому ее покажется мало, вот вам виселица».

Воронцов метался по темным улицам, не помня куда и зачем идет. Поздние прохожие недоуменно оглядывались на приличного пожилого господина с седой эспаньолкой, который сам с собой жестикулировал и жарко говорил что-то в воздух.

«Моя жизнь прошла, а почти ничего не сделано, – сказал Эжен, остановившись, потому что уперся в решетку набережной. – Я банкрот, никчемник, пустоцвет».

И скрипнул зубами, теперь уже от отвращения к самому себе. Всё «я», да «я», только о собственной жизни и сокрушаюсь.

Между тем на город уже спустилась ночь. Евгений Николаевич испугался, что провалит и второе дело. Тогда совсем беда – и помыслить страшно.