Гадости для радости ...и по работе

Либо вы сейчас же пишете Червоне сообщение, в котором признаете причиненный ущерб и обещаете его компенсировать… ну, скажем, в трехмесячный срок, за исключением террариума, который следует оплатить к завтрашнему дню, потому что меня, как офицера полиции, не радует змея, перемещающаяся без ограничений; либо я, возвращаюсь к Кирилловой, ставлю ее в известность, что отказываюсь брать на себя оплату ваших действия, и все же вызываю наряд. Они фиксируют разрушения, опрашивают соседей, снимают записи с видеокамер — со всем этим через суд мы будем требовать возмещения ущерба.

Ивашура смотрела на меня, и, судя по ее лицу, была готова одновременно броситься на меня с кулаками или разреветься. И мне было ее жалко.

— Оксана Георгиевна, мы с вами встречались всего два раза — и оба раза за ваши выплески агрессии пришлось расплачиваться другим людям. И я искренне не понимаю, почему в числе этих людей должен быть я.

На Туманную, 13 я возвращался усталый и хмурый, но с чувством облегчения: вся эта история наконец закончилась.

Друг Марк получив звонок, отозвал своих архаровцев с охраны Ивашуры, радуясь, что я так удачно позвонил и той нет дома — можно благополучно свернуть аппаратуру и незаметно растаять вдали; Катька будет благополучно носить и рожать своего первенца; Оксана Ивашура, я надеюсь, найдет психотерапевта и научится сначала думать, а потом действовать…

Больше не нужно никуда бежать наперегонки со временем, а можно просто жить: нести службу, позвать на свидание любимую женщину…

Ванька, открывшая мне навстречу двери, была жизнерадостна, как домохозяйка из рекламы средства для мытья сантехники.

— Ну, что, все хорошо, что хорошо кончается! Вань, ты не обижайся, пожалуйста, но нам с тобой лучше расстаться. Вань… Вань, ну вот серьезно: зачем привязываться друг к другу сильней, если я все равно рано или поздно я вернусь домой. Будет же только больней, понимаешь? Вань, ну, Вань! Ну, честное слово, так будет лучше… Ну, давай, я тебе эмоциональную привязку затру, хочешь?

Я молча смотрел на Кириллову, и под моим взглядом фальшивая жизнерадостность обтекала с нее, как краска под действие растворителя.

Помолчав, она тихо и грустно сказала:

— Прости меня, пожалуйста, Иван, но так всем будет лучше. У этих отношений нет будущего. Не приходи сюда, пожалуйста, больше.

Выражение “Что за фигня?!”, отпечатавшееся на лице капитана Сокольского крупным матерным шрифтом, так и стояло у меня перед глазами, после того, как я закрыла перед ним дверь.

Закрыла, ушла в спальню — отныне холодную и пустую — и упала в кровать лицом.

Татьяна неодобрительным “Ш-ш-ш!” отреагировав на содрогание матраса, скользнула с кровати прочь.