Училка и миллионер

А вот это и есть наибольшая опасность. Потерять с ним голову легко, это я уже ощутила на себе, а вот собирать себя по кускам будет ой как сложно, когда он наиграется. А он наиграется. Потому что пресыщен жизнью, деньгами, сексом. Такие люди редко ценят простоту. Они загораются, удовлетворяются, а потом, когда интерес гаснет, перешагивают и идут дальше.

Поэтому я приняла решение, много думав в эти дни. Нам не стоит заходить ещё дальше. Всё и так уже пересекло черту. И то, что решение это далось мне с болью, уже говорит, что я влипла слишком сильно.

— То, что произошло между нами в отеле, было ошибкой. Я не могу. Не хочу, — последние слова обдирают горло, потому что это ложь. Но я поднимаю глаза на Макарского и смотрю твёрдо. — Отвези меня домой.

Мы как раз стоим на светофоре. Костя поворачивается ко мне, и от его взгляда у меня запирает дыхание. Он злится. Я вижу, как на скулах натягиваются желваки, а пальцы крепче сжимают руль. В глазах вспыхивает огонь, но он его гасит, сморгнув.

Хватаюсь за ремень безопасности на плече, испугавшись, когда Макарский резко выворачивает руль, ныряя из стоящей вереницы машин на боковую дорогу между домами. От страха вся подбираюсь, но молчу. И вот через пять минут петляния дворами, мы резко тормозим у моего подъезда.

— Выходи, Катя, — говорит холодно, но я чувствую в его голосе сдерживаемую злость.

— Мне жаль…

— Выходи. У тебя два дня для того, чтобы развеять эту дурь в твоей голове про “мы друг другу не подходим”. Считай, что это я такой хороший и не давлю. А потом я приеду, мы нормально потрахаемся и будем встречаться. И даже не пытайся меня наебать, что тебе самой этого не хочется.

Его грубость обижает. Вместо того, чтобы ответить, понимаю, что если скажу хоть слово, то голос дрогнет, и я попросту расплачусь. Горло сдавливает, а глаза начинает щипать.

Я молча отстёгиваю ремень безопасности, толкаю дверь и выскакиваю на улицу. Быстрым шагом иду в подъезд, не оборачиваясь.

Ну и козёл ты, Макарский.

Хрен тебе, мистер Орешек.

Забегаю домой, хлопнув дверь так громко, что у соседей пискляво начитает лаять их той-терьер. Зашвыриваю сумку под стул в прихожей, нервно сдёргиваю с себя пальто и стаскиваю сапоги.

Подумать только, что он себе позволяет!

Приедет он. Потрахаемся!

Мозги себе сам трахай, Макарский.

Застываю посреди коридора, прикрыв глаза. Я злюсь. Нет, я в ярости.

О каких отношениях может идти речь, если он не даёт мне принимать решения? Захотел — сам решил. Куда мы поедем, что будем делать, когда он приедет. И даже то, чего хочется мне!

А ведь мне… хочется. Это и злит. То, что он знает, что всё понимает, а глупая девочка во мне радуется этим его словам. Дура.

Хочется дать себе пощёчину. Да посильнее. Но я резко выдыхаю и иду в душ. Нужно заниматься чем-то, чтобы этот шквал эмоций поутих.