Лапти

Улыбаясь, пожал руку Сотину Ефиму, за ним кривому Семе, протянул толстую лапу Дарье, Бочарову Кузьме. Лишь увидев входившего сзади всех Афоньку, бывшего своего батрака, Лобачев поморщился, отошел к шкафу и вспомнил слова Юхи: «А раскулачивать придет тебя Афонька».

«Умная баба», — подумал Семен Максимыч и покосился на дверь второй избы, ведущей в горницу.

Эти четыре дня Лобачев не только ждал. Четыре дня — срок велик. Не из тех Семен Максимыч, которые при неудачах опускают голову. И Карпунька не таким дураком оказался, каким считал его отец.

— Мы от совета, — начал Сотин.

— Самоварчик, может, поставить? — перебил Лобачев.

— Не чаи распивать к тебе заявились, — понял нехитрую уловку Сотин, — а сам знаешь, по какому делу.

Чтобы много не говорить, Сотин вынул из кармана бумагу и передал ее Лобачеву:

Лобачев подержал протокол в руках, потряс, словно взвешивая его тяжесть, и передал обратно:

— Время доспело, — ответил Сотин.

— Другие туда-сюда, а тебе, Ефим, не стыдно?

Сколько ни старался Лобачев сдерживаться, как ни боялся испортить всего дела, все же, взглянув на ненавистного ему Афоньку, глухим голосом спросил:

— Раскулачивать тебя пришел.

— Я и так раскулачен. Мельницу сдал? Просодранку сдал? Еще что?

— Корень, — намекнул Афонька и указал пальцем на пол.

— Слегой под нижний венец избы?

— Так точно, — по-военному отозвался улыбающийся Бочаров, — корчевать под корень.

Лобачев посмотрел на Кузьму Бочарова, — видно, хотел ответить ему что-то, но, пожевав губами, мрачно пробормотал:

Афонька взял протокол у Сотина и медленно начал читать. Лобачев стоял спиной к запертой двери во вторую избу и, слушая, изредка постукивал по ней крепко сжатым кулаком.

Когда окончилось чтение, он равнодушно заявил:

— Воля ваша. Что хотите, то и делайте со мной, а только брать больше нечего. Я обобран.

— Лошади? Коровы? Избы? — откладывал на пальцах Афонька. — Два амбара, рига, сарай? Сбруя, плуги, жнейки?

— Все отобрано. Отнято все, — опять повторил Лобачев.

— С двух концов… грабили…

Внезапно разозлившись, он шагнул на середину и, указывая на дверь, возле которой до этого стоял, часто затараторил:

— Вон грабитель где живет. Вон кого раскулачивать… надо — сына! Измучил меня, с-собака. Все забрал.

Жену, вишь, себе нашел! Отделился от меня! Отхватил, как последний разбойник! В колхоз, слышь, к вам собирается. Избу отнял, лошадь взял любую, корову, амбар — все-все. И ход другой в избу прорубает. Что вы на меня, на старика, напали? Подыхать мне скоро. Сына теребите. Повздорили мы с ним, драться с ножом лез. Кровопийцем родного отца обзывает, К вам перекинуться хочет и заявление в кармане носит.

Долго кричал Лобачев, жалуясь на сына и всячески ругая его, а члены комиссии удивленно слушали и едва ли что понимали.