Лапти

Вам обидно, что вы сами получили выговор от крайкома? А Столярова в перегибы затянул ваш уполномоченный Скребнев, троцкист. И не сейчас, когда все уже исправлено и скоро начнем собирать первый урожай колхозов, заниматься щелканьем. Щелкайте себя да Скребневых, а Столяровых не трогайте. Они преданные партии люди. Что же, выходит, надо писать на вас жалобу в ЦКК? Думаю, с вами там не будут согласны.

— Грозишь, товарищ Бурдин? Противопоставляешь низовую организацию вышестоящим? А еще двадцатипятитысячник.

— Что касается угроз, то этим занимаетесь вы. А что касается двадцатипятитысячника, то, кстати, напомню одно ваше обещание.

Когда мы разъезжались по колхозам, район заверил нас, что каждому сообщит адреса товарищей. Этих адресов до сего времени не имеем, и мало что знает, где работает его товарищ. Не можем поделиться опытом, посоветоваться. Некоторые из нас плохо знают обстановку и могут сделать промахи.

— Знаем, — согласился член РКК. — Кулак использует каждый промах.

— А выговор Алексею они не используют?

— Может быть и так, но РКК свое постановление отменить не может.

Бурдин вопросительно посмотрел на секретаря райкома, а тот едва заметно пожал плечами.

Видимо, он сам не был убежден в правильности постановления РКК.

«Ни черта, — подумал Бурдин. — Перегибать начали, только в другую сторону».

Третий присутствующий все время молчал. Бурдин заметил, что, когда он, Бурдин, говорил, этот человек глядел на него, кивал головой и чуть заметно улыбался.

Уходя, решил обратиться к нему.

— Вы случайно не знаете, где можно видеть представителя шефа?

— Знаю, что здесь, но где он?

— Разве? — обрадовался Бурдин и протянул руку. — Мне вы очень и очень нужны.

Где нам встретиться?

Из Алызова Бурдин с Афонькой выехал перед утром.

Лесничество от Алызова было за тринадцать километров, почти на пути к Леонидовке. Лошади, хорошо отдохнувшие за сутки, бежали весело. Несмотря на раннее утро, холода почти не ощущалось. Земля, прокаленная за день, скупо отдавала теплоту. Лишь чуть-чуть подувал легкий ветерок. Бурдин сидел на телеге, поджав ноги. Если лошади шли шагом, он начинал дремать, но как только Афонька прикрикивал на них и лошади брали рысь, Бурдин от скачков вздрагивал, выправлял ноги и сонно смотрел на окружавшие их поля.

Скоро показался лес. Он тянулся по склону горы. Лес этот был государственного значения, и ведал им лесничий, живший здесь же на берегу реки в красиво отстроенном домике. Въехали в дубовый сплошняк. Дубы — крепкие, толстые, прямые.

Лес шумел тихо. Слышался ранний птичий гам. В селе, которого еще не было видно, — оно стояло по ту сторону реки, — разноголосо кричали петухи.

— Очень рано едем, — проговорил Бурдин. — Спит, наверное, лесничий.

Из-за деревьев уже виднелся домик лесничего.