Лапти

Он глядел то на одну, то на другую. А на крик и на вой женских голосов с улицы к окну уже налипли ребятишки, потом стали подходить бабы. Скоро у избы образовалась толпа. Одни были довольны, что Юху выселяют, другие принялись ее защищать. Юха услышав, что ее кто-то защищает, распустила свои рыжие волосы, терла ими глаза и громко выкрикивала:

— Я беднячка! Права не имеете! Я в суд подам. Нате, нате! Терзайте меня в клочья! — и начала рвать на себе кофту.

Стараясь сдерживать себя, Никанор, насколько было возможно, спокойно заявил:

— Тебя, что же, придется арестовать?

— Арестуй, арестуй, — зачастила Юха.

 — Вместе с моим мужем в тюрьму посади!

К окну подошла Любаня, кивнула людям на Юху:

— Ишь расселась в кулацкой избе. Какая беднячка нашлась!

— А ты кто, сволочь? — сразу набросилась на нее Юха.

— Я колхозница, — ответила Любаня, — а вот кто ты, говорить тошно.

— Сама хвост посуши на заслоне, — метнулась Юха.

— А твой никогда и не просыхал, — ответила Любаня.

Скоро к окну подошла и Устя. Ругань она заслышала еще в самом конце улицы.

«Ну, теперь будет дело, — подумал Никанор, — как бы, черти, не подрались».

Хотя Устя знала, в чем дело, но притворилась незнающей. Оглядев баб, она спросила:

— Это что они схватились?

Ей охотно ответили. А Любаня, как только завидела свою подругу, смолкла. Поле брани она всегда охотно уступала Усте.

— Неужели она Любаню сволочью обозвала? — переспросила кого-то Устя.

— Ей-богу, обозвала, — подтвердили ей.

— Эта? — указала пальцем на Юху. Затем, смерив ее презрительным взглядом, звонко начала: — Эта потаскуха, шинкарка, сплетница? — Обратилась к бабам: — С каких же пор, бабыньки, наших колхозниц стали сволочами обзывать? И кто такую власть кулацким снохам дал?

Не давая выговорить Юхе ни слова, Устя по косточкам принялась разбирать ее.

Она перечислила все: сколько раз ходила Юха в соседние села за покупкой водки, сколько наторговала денег, сколько добра отхватила у Лобачева. Походя упрекнула, что Юха выгнала мать из дому, а вот теперь нарочно взяла, чтобы совет не выселил из кулацкой избы. И Милка прихватила.

А народ все прибывал. Юха уже не ругалась. Она сидела спиной к бабам и, вздрагивая, плакала. Устя продолжала звенеть. Перечислив все, что вспомнила, обрушилась теперь на папу римского.

И так разукрасила Пия Одиннадцатого, что все его белые ризы повергла в грязь, крест разнесла в щепки, а в кадило, чтобы затушить его, обещала нацедить такое, что бабы, услышав, сразу взорвались хохотом.

— А это что? — показала Устя бумажку. — Это папа Юхе письмо прислал, и она сама переписала и по окнам рассовала. Оба они с папой сплетники, оба стоят друг дружки.

Никанор попросил народ разойтись, а Юху предупредил:

— Нынче к вечеру, аль завтра чтобы твоего тут духу не было.