Московский полет

Тут Карина высмотрела среди больных своего мужа и окликнула его:

А когда он, еще возбужденный дебатами в Верховном Совете, вышел с нами в коридор, Карина вручила ему обе авоськи с едой, чмокнула в щеку, пожала мне руку и быстро исчезла. А Костя сказал мне:

– Дай сигаретку! Быстро!

– Нету у меня никаких сигарет! Я же не курю! – соврал я.

– Ты не куришь?! – Костя даже плюнул с досады. – Елки-палки! – И тут же продолжил с такой же восторженностью, как телережиссер Залкинд в Доме кино: – Ты видишь, что у нас делается в стране? Революция, старик! Мы еще поживем при капитализме!

– Я вижу, – произнес я.

– Да ладно, не смотри на меня так! Ну, схватил инфаркт, бывает. Я же теперь не в кино, я свой кооператив организовал – частная сеть кинотеатров, независимая от государства. Но две недели назад эти суки приняли новый закон по налогам – до 90 процентов! Ты можешь себе представить?

– Карина сказала, что у тебя есть наш фильм.

– Сказала-таки! Вот бабы! – огорчился Костя. – Я же хотел первым увидеть твое лицо при этой новости!

– Но каким образом, Костя? Ведь фильм смыли, я видел акт рязанской кинофабрики!

– Вадя, это же СССР.

Ты забыл? Тут за бутылку водки можно сделать то, что на Западе не купишь за миллион. В этом же вся прелесть нашей державы! За день до уничтожения фильма проявщики ночной смены рязанской кинофабрики сделали мне дубль-позитив. Ну, конечно, это стоило не одну бутылку, но какая разница!..

Я смотрел на него и не знал, что сказать. После приказа министра, запретившего всем киностудиям страны брать меня на работу, я вспомнил о своем еврейском происхождении, послал эту великую державу к чертям собачьим и в потоке еврейской эмиграции уехал в США.

Хотя я не говорил по-английски, не читал «Вэрайити» и «Таймс», не играл в теннис и никогда не носил французских галстуков. Но у Кости, который по своим организационным талантам мог бы легко войти в первую десятку голливудских продюсеров, не было в венах еврейской крови, и он остался в СССР. И когда я ехал через Европу в Америку, любуясь картинами Боттичелли в музеях Флоренции и скульптурами Микеланджело на юге Италии, когда я дышал средиземноморским бризом на Капри и пил кофе «капучино» на виа Венето – в это самое время Костя Зайко, рискуя собой, спасал мой фильм. Фильм, который был арестован КГБ и который приказал уничтожить сам министр кинематографии СССР. Костя просто выкрал у них эту картину. За что мог, конечно, поехать совсем в противоположную от Европы сторону лет эдак на десять.

Я смотрел на Костю и не знал, что сказать.

– Well, – произнес он, читая мои мысли. – Может быть, теперь ты дашь мне сигарету?

– Понимаешь, старик, – сказал он. – Фильм, если ты помнишь, был на двух пленках – изображение отдельно, а звук отдельно. Так вот я спас только изо.