Московский полет

Черт возьми, все мои московские приятели обзавелись секретаршами, ассистентами и персональными кабинетами, а я как был бездомным в России, так и остался бездомным – даже в США при всех моих книгах на двенадцати языках! И возможно, дело тут не в режимах и социальных системах, а просто в моем е… характере.

Я назвал секретарше свою фамилию и тут же услыхал громкий крик из приоткрытой в кабинет двери:

Я шагнул в кабинет. Марина Юрьевна действительно была занята – она варила кофе по-турецки на маленькой плитке в медной джезве. При этом она одновременно говорила по двум телефонам и кивком показала мне на кресло.

Я сел, огляделся. Все стены – в книжных полках со словарями, справочниками, энциклопедиями и газетными подшивками, рабочий стол завален свежими типографскими оттисками и отпечатанными на машинке статьями. Сбоку от письменного стола, на низком столике, – пишмашинка «Олимпия». Все-таки примечательно, насколько отличается журналистская техника в разных странах, подумал я. Шесть лет назад несколько европейских издателей пригласили меня в Европу, это был рекламный тур для моих «Гэбэшных псов», и мы с Лизой побывали тогда в Голландии, Бельгии, Англии, Норвегии, Франции, ФРГ и Израиле. И уже тогда, давая интервью в модерновых редакционных офисах голландских, бельгийских и норвежских газет, я видел в них компьютерное оборудование, аналогичное американскому, то есть то, что нашим русским газетам и не снилось. А в Лондоне, этой всемирной Мекке литературы и журналистики, в редакциях «Таймс» и «Гардиан» журналисты сидели все в одном зале, в жуткой тесноте, и печатали свои статьи на допотопных механических «Ундервудах», про которые мы в СССР давно забыли. Таким образом, уровень технической оснащенности советской журналистики я бы расположил между американо-голландским и британским: хотя у советских журналистов нет компьютеров, но зато у них есть отдельные кабинеты. Как у Князевой.

Невольно прислушиваясь к ее телефонным разговорам, я понял, что на одной линии у нее Нью-Йорк, собкор «Литгазеты» по США, а на другой – Кремль, пресс-бюро во Дворце съездов. При этом с Нью-Йорком Марина говорила нормальным голосом, а при разговоре с Кремлем ей приходилось кричать, потому что слышимости почти не было.

То разговаривая, то крича, Марина одной рукой налила мне чашку кофе, потом ладонью прикрыла нью-йоркскую трубку и сказала:

– Извини, у нас сегодня бардак – мы же выходим по средам. – И снова в трубку: – Алло! Фотографию Миши Барышникова мы уже дали в прошлом номере. Но если б ты мог взять у него интервью… Он сказал недавно артистам своего театра, что ощущает потребность переоценки прожитого. Что он имел в виду? Попробуешь? Ну, пока.