Московский полет

Вот можешь ты такой забросить вопрос, чтобы после нас долго думал зритель?

– Сейчас подумаю, – сказал Виктор. – Пусть пленка идет…

– А когда ты напишешь пьесу и принесешь в театр? – спросил Марк.

– В конце года, – сказал Виктор.

– Это ты знаешь, – улыбнулся Марк. – А на что же ты не ответишь?

– А ты бы смог уехать из этой страны? – вдруг спросил у него Виктор.

– Нет! – почти испуганно сказал Марк. И повторил: – Нет! Нет…

– Не хочешь? – улыбнулся Мережко, имея в виду общеизвестный факт, что Захаров еврей, как Плоткин и Галич.

– Нет, не хочу! – твердо отмежевался от нас Марк Захаров.

– А как ты считаешь: вот те, кто уезжал, они правильно делали? – нажимал на него Виктор.

– Я думаю, что это индивидуально, – вынырнул Захаров и продолжил уже свободней, уверенней: – Каждый человек – хозяин своей судьбы, у каждого есть свой ангел-хранитель, каждый должен мерить жизнь своими критериями, я не хочу быть ничьим судьей…»

После этих слов они оба, и бывший друг моей юности Витя Мережко, и его новый еврейский друг Марк Захаров, исчезли с телеэкрана, а вместо них возник Александр Галич, пожилой, усталый, с гитарой.

Он пел:

Я заказал двойную порцию водки и под хриплый голос Александра Аркадьевича выпил за его светлую память. Когда мне было 13 лет, я играл в его пьесе. Когда мне было 30, я пил с ним водку в Болшево, а потом пришел в его квартиру у метро «Аэропорт» проститься с ним перед его эмиграцией.

А сегодня Витя Мережко сказал нам обоим – мне и ему, покойнику, – что, оказывается, мы должны просить прощения у России. За то, что она выбросила нас в изгнание.

Я расплатился и вышел из бара.

Внизу, в холле, администраторша гостиницы помахала мне рукой:

– Господин Плоткин! Господин Плоткин! Можно вас на минуту?

Я усмехнулся: телевизионная слава стремительна, как августовский дождь.

Не прошло и минуты после передачи, как меня уже узнают в лицо! Правда, еще через минуту – забудут, августовский дождь высыхает быстро.

Я подошел к стенке с табличкой «Администратор».

– Стойте здесь! – сказала администраторша и поставила рядом с табличкой телефонный аппарат. – Сейчас вам будут звонить.

– Я не знаю. Междугородная. Сказали, что будут звонить каждые десять минут, пока мы вас не найдем.

Я закурил, гадая, кто мне может звонить. Игорь Финковский по поводу интервью? Костя Зайко по поводу фильма? Рустам Ибрагимбеков насчет постановки «Кремлевских лис»? Какое-нибудь издательство с предложением издать мои книги в СССР? Или Семен и Левка Толстяк – просто так, проститься?

Я курил у стойки, остывая от злости к Мережко и наблюдая вечернюю суету в гостиничном вестибюле. По углам несколько фарцовщиков тихо нашептывали что-то иностранцам, предлагая скорей всего обмен валюты на рубли.