Обаятельное чудовище

Мне было не нужно их дерьмовое сочувствие. Я не хотел жалости к себе. Поэтому и делал вид, что все круто.

Веселил друзей, эпатировал окружающих своими выходками, мои шутки, действия и слова с годами становились все жестче и беспощаднее. А сам я становился все безразличнее. Просто не хотел, чтобы кто-то случайно заглянул мне в душу, внутри которой я буквально истекал кровью от чувства вины.

— Ему было восемнадцать, мне четырнадцать. Я тогда бунтовал по-страшному. Взял из отцовского сейфа деньги, набрал друзьям выпивки, сигарет. Гулял до полуночи. Мать переживала, послала Глеба за мной.

Как же я ему тогда хамил! — У меня перехватывает дыхание, но я продолжаю. — Как я издевался над ним тогда… Обзывал, дразнил. Он пытался проявить твердость, взял меня за шиворот, потащил домой. А я вырвался. У самой дороги. Выбежал на проезжую часть, пьяный. И орал. Орал, что не хочу возвращаться в дом, где меня не ждут, где все подчинено чертовому культу чертового Глеба. Что лучше сдохну, чем пойду туда…

Мне приходится сглотнуть от той тяжести, которая опускается на грудь. Я никогда не говорил вслух о своих чувствах, и это оказывается тяжелее, чем предполагалось.

Меня буквально душит от воспоминаний, глаза противно щиплет от слез.

— Он, не задумываясь, шагнул за мной на проезжую часть… — С болью выдыхаю. — Я побежал, издеваясь над ним и размахивая руками. Побежал. Глупый сопляк… Обернулся: вжух! Глухой хлопок. Будто спичкой чиркнули. Вспышка, удар, и его больше нет. Нет этого занудного Глеба, от которого мне всегда хотелось избавиться. — Боль в груди нарастает, и я с трудом делаю вдох. — Его нет, а мне… не стало легче.

Только хуже. Еще и родители… Они могли возненавидеть меня, наорать, наказать, поставить на мне крест. Но… они никак не отреагировали! Неужели они не видели моей вины? Я не понимал, за что они продолжают меня любить и терпеть? Почему молча все сносят? Тогда я сорвался с цепи…

Марта гладит меня, прижимается сильнее, и я слышу, как учащается ее дыхание. Я закрываю глаза в попытке ни за что не пустить на волю жалкие слезы, но они все равно прорываются сквозь мои веки.

— Я делал непостижимые вещи, чтобы они меня наконец заметили.

Мне нужен был их гнев. Нужно было их внимание. Но даже после смерти брата родители были увлечены Глебом больше всего остального. Памятник Глебушке, походы на могилку, фотографии по всему дому! Я не знал, что еще такого сделать, чтобы они подняли на меня свои лица и посмотрели мне в глаза. Мать, выручая из меня из тюрьмы, даже слова плохого мне не сказала. Будто все нормально. Все тихо. «Хочешь съехать из дома? Пожалуйста. Только скажи отцу, сколько тебе нужно денег, и он даст».